За сто минут до…

 

 

 

Лестница всё не кончалась, а сердце у меня остановилось от страха. Я пришла по единственно известному мне адресу – туда, где он когда-то жил с родителями, и теперь торопливо, давясь словами и захлёбываясь, бормотала себе под нос оправдания тому, что я здесь делаю: «Попросил о встрече, значит, была какая-то важная причина… был неспокоен, взволновал меня… спросить, куда уезжает… тогда забыла совсем, слов не нашла, а он был удивительно не со мной – не услышал бы, не ответил… так и расстались без объяснений… давно не общались, не знаю, где живёт… проститься ещё раз, перед тем как…»

Дверь распахнулась сразу, и от неожиданности я онемела. На пороге стоял его отчим – грузный седой мужчина с очень усталым лицом без улыбки. С минуту он изучал меня мутными красными глазами, затем кивнул и пригласил войти.

– Я узнал вас. Вы учились с ним в одном классе, ведь так? Надо же, почти не изменилась… Он любил вас. Что ж, поэтому вы имеете право… Оставьте плащ на вешалке, а обуви не снимайте. Я буду на кухне.

 

Я всё-таки разулась и ступила на холодный, потускневший от времени паркет. Уже не встречали меня на пороге два его кота: лохматый чёрный и юркий рыжий, и не было зеркала напротив шкафа с вешалками. В коридоре застоялась темнота, и я в несколько прыжков преодолела её, переводя дух – я всегда боялась отсутствия света.

Мужчина – кажется, его звали Пётр, а отчество безнадёжно кануло в трясину моей памяти – заварил чай, поставил на стол плетёную корзинку, доверху наполненную чёрным заварным хлебом с глазками изюма, и сел за стол, махнув рукой и мне.

 

– Почему вы пришли?

– Я не знаю его адреса. Видите ли… Мы не общались, а тут он внезапно… То есть, попросил о встрече, которая ему была необходима, как вода. И был какой-то не такой, будто он далеко-далеко… Странное чувство, таким я его не знала. А глаза те же – любящие и злые. Ох, простите, что я всё это рассказываю…

– Ничего. Я не знал, что он виделся с вами. Он в последнее время ни с кем не желал встречаться. Уже осень, холодно. Погрейте руки о горячую кружку с чаем. Вы предпочитаете чёрный или зелёный? Я налил, не спросив.

 

– Я… Да нет… Дело в том, что я совсем ничего о нём не знаю с тех пор, как…

– Я понял. У меня не так много времени, поэтому историй, которых вы наверняка ждёте, я вам не поведаю. Он всё время жил с нами, только последние четыре года – на съёмной квартире. Но его комната так и осталась за ним, там ничего не изменилось, и если вы хотите…

Я недоумённо пожала плечами.

 

Пётр нахмурился. Он вдруг побледнел и торопливо опустил глаза, спрятав руки под стол и совсем забыв про остывающий рядом с ним чай. Я испугалась: обидела чем-то неосторожно? Почувствовав моё беспокойство, мужчина напрягся, и меня поразила безнадёжная жалость, с которой он вновь, прервав молчание, заговорил:

– Так вы… Вы вообще ничего не знаете. Абсолютно.

– Да, – согласилась я непонятно с чем, но не вступая в спор.

Пётр продолжал, запинаясь и заметно нервничая, но всё же с трудом продираясь сквозь частокол слов:

– Так… Ладно. Меньше всего я хотел что-то объяснять. Извините, но я выставил бы вас вон тотчас же, если бы не знал, как мой пасынок… – Мужчина запнулся, глубоко вдохнул, взял себя в руки. – Как мой сын любил вас. Не мне судить, были ли вы достойны такого чувства, но ведь вы не догадываетесь, что произошло с человеком, который боготворил вас… Да, именно так – боготворил, хотя я всегда смеялся над подобным, э-э-э, изъявлением привязанности… Увы, своей любовью он дал вам пожизненное право знать всё, и поэтому – только поэтому! – я вынужден перед вами объясниться. И как можно быстрее, пока не вернулась его мать: боюсь, в её теперешнем состоянии она проломит вам голову. И знаете что… Всё-таки пойдёмте в его комнату. Он там…