Дважды молодцом не быть

 

Всегда задавался вопросом: от кого мы пошли? От бояр? Или царевых слуг? Пушкарей? Кузнецов? Целовальников? Беглых крестьян?

От кого бы то ни было, все мы топчем свои дороги и несем тот фамильный портрет, а быть может, и сам характер, какой нёс в себе наш прародитель, утверждая себя сквозь потоки летящего времени через тех, кто ушёл, и идёт.

 

 

 

 

Но бежать, как задумал Фенко, не получилось. Достало копьё, пропоров острием его тело от ребер спины до груди, и Брагин, раскинув руки, свалился в холодную грязь. Истекавшего кровью, его оставили подыхать среди мокрых кустов ольховой низины.

Утром, очнувшись сквозь забытьё, он увидел рассвет. Затем увидел плывущие тучи. А под тучами серые полосы – дождь. Показался старик с железной лопатой. Стал копать что-то вроде могилы. «Неуж для меня?» – просквозило в мозгу, и Фенко отчаянно выкривил губы, желая сказать, что не хочет туда. Но боль ударила, как с размаху, и он замолк, потеряв все слова.

А дождь всё сыпал и сыпал. Никли кустарники и деревья. Водянели поля. Набухали заборы и крыши. Вся земля была под дождём. На большой Серпуховской дороге, где Даниловский монастырь, стоял, измокая насквозь, самозванец Петрушка и ждал, когда низкорослый палач обовьёт его шею мочальной петлёй и вышибет подмости из-под ног. И Иван Болотников мок, проезжая в полой карете по булыжным дорогам державной Москвы, как особо важный злодей.

 

Почти полгода спустя, оправясь от раны, а точнее, вернувшись оттуда, где не живут, Фенко спросил у себя: «А и был ли тот дождь? Может быть, он приснился? Вон как долго я спал…»

И опять он увидел того старика, что выкапывал яму, намереваясь туда его опустить. Но увидел не в мокрой ольховой низине, а в тёплой избе.

Звали старого Дорофеем, был он маленьким и носатым, с круглой плешкой на голове, в невесёлых его глазах дотлевала тоска по старшему сыну, который сгинул в Туле среди сидельцев, не выдержав голода и воды. В селище своём Дорофей врачевал, ведал тайну трав и кореньев, которыми он и вылечил Фенка.

Ещё две недели прожил Брагин у Дорофея. А потом решил уходить. Обнимая хозяина, как родного, сказал:

– Душа у тебя, Дороня, благая. Тепере квиткُи раздавать буду разом за большака твоего и Болотникова Ивана.

– Говорят: Болотников жив, – подсказал Дорофей.

Встрепенулся Фенко, как летнее дерево на ветру:

– Где-ка он?

– Томится в москоськой тюрьме под началом Федьки Нагова. Но скоро его повезут куда-то на Север. Царь хочет в воду его посадить…

 

До Москвы на вершнем коне, которого Фенко добыл разбоем, добирался он целый день. Времени было довольно. И он успел хорошенько обдумать: «Выждать час, когда повезут Болотникова на санках. Собрать к той поре из отпетых людишек ватагу. И по дороге отбить…»

План был дерзок и прост, но исполнить его оказалось нельзя. Пять дней назад под доглядом стрельцов Болотников был отправлен в Каргополь на Онеге. «Всё одно настигну!» – заупрямился Брагин, чуя сердцем беду, что ещё не случилась, но может случиться, коли что-то задержит его в пути.

Забиячлив и грозен был Фенко в погоне. Пищу, обуток и деньги брал с бою. Ещё в Москве к нему прилепилась четвёрка отпетых сорвиголов. В усадьбах боялись налётчиков пуще огня. На свежих конях, отобранных силой на ямах, они уходили всё дальше и дальше. Ростов миновали. Прошли Ярославль. Оставили Вологду сзади. Две недели понадобилось ватажке, чтоб добраться до города на Онеге.

Ночь и день провели в прибрежном лесу, откуда смотрели на деревянные храмы, на пятистенный, из белого камня собор, дощатые мытницы и заборы.

Болотников жив! Об этом Брагин узнал от посадского рыбаря, что ездил на дровнях из города по жердинник. Тот рассказывал:

– Привезли атамана третьего дня. Боляре наши стали допытываться у стражи: почему злодейко не связан? А Болотников речет: «Вам нет до этого дела!» Осерчали боляре: «Ты нам давай не перечь, а не то мы язык-от тебе сей час укоротим!» Тут атамана лихо схватило. «Я, грит, вас, белорожих, скоро зашью в медвежьи мешки!» Позеленели боляре от злости, а воевода токо и молвил: «В пытошную! Немедля!»

Сердце у Брагина круто зашлось.

– Каково ему нонь?

– Сёдни мукам конец, – продолжил посадский, – как стемнает, топить поведут. Вон, – махнул рукавицей куда-то к серёдке реки, где укрытые в шубы фигурки долбили пешнями лёд, – готовят ему постелю.

«Отобьём!» – думал Брагин, ступая снежной тропой к лесному костру, где его дожидалась ватажка.

 

По вечеру над Онегой шуршала морозная стружка намётов. Летала сова, а вдали, где смутно сходились сугробные склоны, вставала луна. В эту минуту и вышли на лёд пятеро дюже громоздких от зимней одежды стрельцов, средь которых, держась за конец алебарды, ступал, одетый в отрепье, спотычливый путник.

До проруби, что клубилась холодным дымком, оставалось с десяток шагов, как послышались гиканье, храп и топот. Конвоиры споткнулись, страх метнулся в глаза, словно каждый из них увидел стаю нечистых. Позабыв, что в руках алебарды, как один, повернули назад и, пиная коленями пышные полы котُыг, бойко бросились наутёк.

А высокий, в изношенной ветхой сибирке путник стоял неподвижно и прямо, не повернув головы, ко всему безучастный и тусклый.

– Иван Исаевич! – Брагин спрыгнул с коня, подбежал по хрустящему снегу и, плача от счастья, вскинул ладони – обнять вожака, как вдруг похоронно отпрял: вместо глаз на лице у Болотникова провалы. – Кто тебя эдак?

– Бояре, – ответил Болотников, – судьбу мою поправляли, чтоб я незрячим ушёл от людей.

– Всё одно! Тепере ты с нами! – Фенко вывел рукой властный жест. – Ребята, коня!

Отказался Болотников:

– Поздно.