Дважды молодцом не быть

 

Всегда задавался вопросом: от кого мы пошли? От бояр? Или царевых слуг? Пушкарей? Кузнецов? Целовальников? Беглых крестьян?

От кого бы то ни было, все мы топчем свои дороги и несем тот фамильный портрет, а быть может, и сам характер, какой нёс в себе наш прародитель, утверждая себя сквозь потоки летящего времени через тех, кто ушёл, и идёт.

 

 

 

 

Хоُдко плыла по бурлящему Югу долблёнка. Настасья ещё и грести как следует не умела. Однако гребла. А крохотный Тонька лежал, преспокойно посапывая, на сене.

Журчащие воды толкали лодку так торопливо, точно спасали её от беды. В Суُхону лодка влетела, когда за стенами резко заржал подстреленный конь. А потом началось. Летящие факелы. Дым. А над дымом, как голова дракона из сказки, в небо взвился огненный смерч. «Батюшки-свет! Как-то там у меня Ефимко? – Настасья бросила вёсла. – Хоть бы с ним ничего... Хоть бы... Хоть бы...»

Она посмотрела на сына. Потом на дым, сквозь который карабкалось солнце, такое печальное, без сияния и лучей, что стало ей жутко. И она, оттолкнувшись от мелководья, направила лодку к той стороне, где белел надбережный песок, а за ним зеленели березы и елки.

Дальше всё она делала машинально. Переплыла реку. Втащила долблёнку на отмель. Взяла непроснувшегося Антошу и тропой вдоль реки пошагала к устюгскому детинцу.

 

Дом Водокрасовых встретил Настасью распахнутой дверью, в которой стояли Мария с Кузьмой. Оба взволнованы не на шутку.

– Бедоُвская девка! – сказала Мария. – Да ещё с малышом! А как добрались?

– На лодке.

– А где-ка Ефимко?

– Не знаю...

Настасья сама не своя. И Мария не лучше. Забрав проснувшегося Антошу, ушли на берег, где собирались кучками устюжане.

Пожар был лют. Каждый, кто приходил на устюгский берег, мог видеть не только пылающие дома, терема и башни, но и зловещее устье двух рек, отражавшее огненную стихию. Казалось, горела вода, и где-то над ней метались красные птицы, которым некуда было уже и лететь.

 

Возвратились домой. Скорбные, как с похорон. Настасья глядеть ни на что не может. И разговаривать тоже невмочь. Прилегла вничь на лавку. И Антоша вничь с ней, послушный и молчаливый, точно чувствовал мамино горе и не смел ей мешать.

Тишина была в доме и ночью, и вдруг по крыльцу – еле слышимые шаги. Дверь открылась. А в ней опоясанный белой берестой – голый Ефимко.

Ах, как споро вскочила Настасья! И Мария откуда-то поднялась. Разживили огонь. Смеются. И обе в голос:

– Аُндели! Как ты, Ефимушко? Как ты из этого пекла?

– Водой... – Слов у Еживина нету. Он устал. Он растроган. Он рад. Сестра нашла для него одёжу. Одеваясь, взглянул удовоُленно на Антошу. Тот клекочет, как ястребёнок, и бочком, босичком, неуверенно, но азартно одолевает дорогу от лавки до печки, возле которой стоит улыбающийся отец.