Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

На чтение потребуется 12 часов | Скачать: doc, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

Если спроецировать данные положения на литературу, прежде всего, мне приходит на ум, что с религией литература никак не связана. Если, конечно, это не строго религиозные тексты. Но далее моя мысль расщепляется: с одной стороны – действия «без тревоги и трепета», затрагивающие лишь «поверхностную часть личности», с другой – чувство «глубокой зависимости», захваченность «всецело» и «без остатка».

Не сомневаюсь, эти разнонаправленные ощущения близко знакомы и писателям, и читателям. Бывает, что книга оставляет тебя равнодушным, а бывает, что вбирает и потрясает все твое существо. Похоже, по этой линии проходит водораздел между профанным и сакральным в литературе. По крайней мере – дифференциация на уровне ощущений. Но каков социальный аспект этих субъективных эмоций?

Вернемся к сакральной социологии. Кайуа находит, что социумах религиозных люди видят в сакральном источник действенной эффективности. Это особенно зримо на примере обществ архаичных времен:

 

«От сакрального верующий ждет всяческой помощи и всяческих удач... Неважно, каким именно он воображает это высшее начало благодати и испытаний: как всемирного и всемогущего бога в монотеистических религиях, как бога-покровителя города, как души мертвых или как неопределенно-диффузную силу, которая придает каждому предмету функциональное совершенство – делает лодку быстроходной, оружие смертоносным, а пищу питательной. Любая, самая развитая и самая примитивная религия предполагает признание этой силы, с которой человек должен считаться».

 

Получается, если литература нас не тревожит, это значит, она относится к сфере профанного. Ели же она захватывает глубину нашего существа, следует признать за ней силу, с которой нужно считаться. С точки зрения современного человека моя расстановка акцентов может показаться надуманной. Однако люди древних времен это разделение проводили отчетливо, полагая, что любой человек или вещь могут быть как профаннным, так и сакральным, эту оппозицию они наделяли смыслом реальности, и строжайше придерживались разграничения двух этих сфер.

 

«Сила, скрытая в освященном человеке или вещи, всегда готова разлиться наружу, хлынуть как жидкость, разрядиться как электричество. А потому также необходимо и сакральное оберегать от соприкосновений с профанным. Действительно, от таких соприкосновений оно утрачивает свои особенные качества, становится вдруг пустым, лишенным своей действенной, но столь нестойкой чудесной силы».

 

Выходит, и сакральное, при всей чудотворной могущественности, требует охраны от посягательств профанного. Сакральное хрупко ибо, в сущности, эфемерно. Профанный мир способен всё святое опошлить, развеять в ничто. На этом месте мой взволнованный внутренний голос так и подзуживает порассуждать о писательской уязвимости. Но я не стану этого делать, поскольку без отчетливого понимания, что конкретно в литературе сакральное, и что – профанное, рискую скатиться в бездоказательное, спекулятивное резонерство.

Пока ограничусь лишь вводным итогом – словами Кайуа:

 

«…Область профанного предстает как область повседневного обихода, область жестов, не требующих никаких предосторожностей, и образующих ту часто узкую полосу, где человеку предоставлено заниматься своими делами без ограничений. Напротив, мир сакрального – это область опасного или запретного; индивид не может приблизиться к ней, не приведя в движение неподвластных ему сил, перед которыми он чувствует себя слабым и безоружным. Вместе с тем без их помощи любое его предприятие обречено на провал. В них источник всякого успеха, всякой мощи, всякой удачи. Но, обращаясь к ним, приходится опасаться, что сам же станешь их первой жертвой».