Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

На чтение потребуется 12 часов | Скачать: doc, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

Таким образом, ситуация оборотня – это не просто мрачный сказочный образ, но образная модель политической обратимости, где бесконечно осуществляется переход «от человека к зверю, от природы к культуре и обратно в их неразличимости».

«Неразличимость» – ключевое понятие в концепции чрезвычайного положения. Здесь мне опять вспоминается: три эпохи сосуществуют. И если чрезвычайное положение – на чем настаивает Агамбен – стремится стать нормой современной политики, значит, на фоне цивилизации следует ожидать проявлений и варварства.

Так нынче и происходит.

Взрывы нетерпимости и насилия, межрелигиозные и межэтнические конфликты, национализм, бытовая преступность, падение нравственности, оголтелость порока, наконец, грабеж властью собственных граждан и нескончаемая война в вечно горячих точках – всё это постоянные составляющие жизни современной цивилизации.

Есть и иная эпоха, существующая в то же самое время. Я называю ее эпохой одухотворенности. Едва ли приходится сомневаться, что именно одухотворенность противостоит сползанию человечества в варварство. Цивилизация сама по себе – это лишь совокупность технических достижений, из века в век они нарастают и совершенствуются, они ложатся в основу профанной человеческой жизни, делая эту жизнь более удобной, комфортной в технической плане; однако то, что мы называем душой человека, находится за пределом сугубо технических достижений, и если существует какой-то прогресс в этой сокровенно-сакральной сфере, то мы им обязаны людям духовного поиска.

Этой цели служит писатель. Как мы уже знаем, так было во все времена – начиная с древнейших и кончая приближенной к нам современностью. Богословие, философия, литература светская и научная – всё это разные приложения одного и того же основного инстинкта – писать. Но кто такой, по сути, писатель? Это просто такой индивидуум, который взял на себя труд размышлений более длительных и глубоких, чем среднестатистический человек. В этом состоит его исключительность. Его призвание – думать. И совсем недавно еще наиболее выдающиеся становились «властителем дум» для других.

Сегодня это ушло. Писатели по-прежнему пишут, но их духовные поиски уже не становятся достоянием масс, а локализуются в узких кругах соответствующих аудиторий. Писатель больше не властвует над умами сограждан. В начале ХХI века даже произведения значительного содержания выпускаются тиражами уничижительно мизерными. И наоборот, поле массового внимания заполняется ширпотребом, который не несет людям сколь-нибудь существенного сообщения.

Почему так случилось? На этот важнейший для культуры вопрос дает точный ответ политический ракурс исследования: писатель, стимулирующий мыслить, изгоняется за предел вероятности быть услышанным.

Сакральный писатель превращается в homo sacer.

Именно в homo sacer, которого нельзя приносить в жертву, но можно убить. Впрочем, последнее – лишнее: он и так умрет сам. Ведь для писателя его невостребованность – уже и есть фактическое убийство, убийство его личности, никому не видимый литературицид. Так же понятно, почему нельзя приносить писателя в жертву. Власть придержащие осознавали это с древнейших времен; а ближайший к нам опыт ХХ века еще раз доказал эту истину: публичный процесс над любым человеком, угодившим в опалу, выводит его в герои народной молвы, делает мучеником, превращает в святого, возносит до символа, мифа, легенды, обожествляет.

Но власти не нужен еще один бог. В эпоху безбожного менеджмента бог может быть только один – глава государства.