Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

На чтение потребуется 12 часов | Скачать: doc, pdf, rtf, txt | Хранить свои файлы: Dropbox.com и Яндекс.Диск

 

 

 

«Но Кафка, отрекаясь от земного блага нормальной жизни, отрекается тем самым и от твердого основания жизни праведной, ставит себя вне закона... Здесь вечный вопрос Авраама. От Авраама требуется принести в жертву не просто сына, но самого Бога, – сын – это грядущее Бога на земле, ибо, на самом деле, время – это Земля Обетованная, то есть истинное и единственное место избранного народа и Бога – через свой народ. Так что Авраам, принося в жертву сына, должен пожертвовать временем, и принесенное в жертву время, конечно же, не будет возвращено ему в вечности... так как потусторонний мир – это то же грядущее, грядущее Бога во времени. И потусторонний мир – это Исаак».

«"Немного оглушен [Кафка], устал от катания на санках. Есть еще приспособления, очень редко используемые, но я с таким трудом обращаюсь с ними, так как мне незнакома радость пользования ими – не научился ей в детстве. Я не научился ей не только "по вине отца", но и потому что хотел уничтожить "покой", нарушить равновесие, а потом уже не мог позволить себе возродиться с одной стороны таким, каким пытался похоронить себя с другой. Это правда, я вновь обращаюсь здесь к "вине", ибо почему я хотел оставить мир? Потому что "он" не позволял мне жить в мире, в его мире».

«Но с другой стороны, он [Кафка] все больше понимает… что он принадлежит другому берегу, что ему, изгнанному, нельзя шутить с этим изгнанием, а также нельзя оставаться пассивно повернутым – и как бы раздавленным о ее границы – в сторону той реальности, исключенным из которой он себя чувствует и которой никогда не принадлежал, – так как еще не родился».

«И все же в этой области, где отсутствуют условия для подлинного обитания, где нужно жить в недоступной пониманию разлученности, в изгнании, из которого тоже оказываешься изгнанным, как и из себя самого, в этой области – области заблуждения, так как там только и делаешь, что без конца заблуждаешься, – сохраняется некая напряженность в самой возможности блуждать, погружаться в ошибку, приближаться к собственному концу, преобразовывая этот путь без цели в несомненность цели без пути».

 

«Некая напряженность», о которой пишет Бланшо – не что иное, как состояние перманентной трансгрессии. В этом состоянии сквозь человека словно идет электрический ток. По сути, это энергия, придающая ему сил двигаться дальше. Что – или Кто – эманирует эту энергию остается вопросом. Также неясно, куда движение направляется. Похоже, – в ничто. Не ведая категорий профанного и сакрального, Кафка чувствует, что он ужé за пределом профанного, но в то же время он чувствует и амбивалентность сакрального, где чудотворность идет рука об руку с гибельностью, и это жуткое ощущение вызывает в Кафке конфликт, столь же мучительный, как и его внешний конфликт с профанным.

Отчужденность писателя от семьи, его сущностное одиночество – всё это страшно, абсурдно, преступно. Римляне нарекли бы его «sacer, И все же, литература как прибежище в ином пространстве и времени, писательство как бегство от невыносимости обывательщины, по механизму амбивалентности несут и парадоксальную истину цели.

Здесь творческий эскейпизм предстает в сотериологическом свете^[3].