Cocotau

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 5 часов 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Квартира, в которой я теперь, в двадцать первом веке, покою свою старость, вполне соответствует моим жизненным притязаниям – статусная, профессорская. Я живу здесь последние двадцать пять лет и, поверьте, всякого нагляделся. Но, поскольку меня давно покинула пресловутая охота к перемене мест, я давно решил больше не трогать намертво зацепившийся за дно житейского моря якорь – от добра добра не ищут.

Благоразумию моему было еще одно объяснение. Однажды, облетая с ревизией все пять комнат, кухню и лоджии, я бросил случайный взгляд на трюмо в гостиной и – остолбенел. Было от чего. Я не поверил своим глазам. Присел на цветочный горшок с араукарией, собрался с духом и обернулся. То, что я увидел, едва ли не обратило меня в соляной столб.

Из зеркала на меня смотрело троекратно размноженное изрядно полысевшее, белесое, как моль, чучело, жалкая пародия на того красавца джентльмена, каким я привык видеть себя в своем воображении.

Крылья мои опустились. Ноги подкосились. Собрав остатки мужества, я отказался от первоначальных планов на день и вернулся к себе в комнату, забрался в клетку и забился в угол.

Никаких иллюзий – она наконец настигла меня, моя старость, и камчатая скатерть моей жизни, подобно шагреневой коже, стала на всё про всё затрапезным, затерханным носовым платком.

Мне стали понятны эти жалкие белесые пушинки и перышки, засыпавшие с недавних пор поутру подстилку моей клетки. Так вот почему профессорша, Бабаля, бабушка Алла, тщательно выбирая их и меняя мне салфетку, утешала меня и пичкала всё новыми и новыми витаминами.

В душе я посмеивался над ней: могут ли испортить такую красоту несколько потерянных от осеннего авитаминоза перьев. Старость меня дома не застанет, распевал я, и в восхищении от моей проделки она торопилась поделиться эмоциями с профессором. Уступив ее призывам, он наконец появлялся в дверях, мгновение прислушивался, а потом, запрокинув львиноподобную каштановую свою голову, разражался здоровым мужским хохотом, успевая вставить между его громовыми раскатами: «Ну, засранец! Ну, обломок империи! Гусар! Самец!».

Я искренне радовался произведенному эффекту, тем более что пребывал в твердой уверенности, что природа вскоре непременно восполнит нанесенный мне урон.

И вот – такое fiasco. Полная элиминация. Крушение всех и всяческих надежд.

Главная же промашка и осечка моя была в том (и это тем более оскорбительно), что я и не подозревал масштабов происходящих со мной разрушений. Необратимых разрушений. В слепой самонадеянности все это время я корчился в пароксизмах исступленной радости, а что может быть омерзительней зрелища кривляки старика.

Мне потребовалось время, чтобы пережить эту травму. Прихожую и гостиную я облетал теперь стороной, в ванную и носа не казал. Зеркала, полированная или хромированная поверхность, синие вечерние незашторенные окна – всё, где подразумевался хоть какой-то намек на отражение, ввергало меня в состояние мистического ужаса.

Сбитый с толку новым словом «плазма», я сунулся было в гостевую, где как раз распечатывали покупку. Но, к счастью, из разговора внуков я вовремя сообразил, что это не что иное, как телевизор, и успел метнуться из комнаты до того, как его во всей красе водрузили на пьедестал. Нет, я, конечно, непотопляемый оптимист и по-прежнему провожу возле него добрую половину своего свободного времени, но появляюсь только тогда, когда он уже работает. Еще раз такие репутационные потери я бы не перенес.

Я ведь эстет. И вот я был оскорблен в самых своих сокровенных эстетических чувствах. Это уронило меня прежде всего в собственных глазах. Какое жесткое, жестокое падение.

Это все нервы, понял я, причина пагубных моих метаморфоз только в них. И с тех пор я исключил из своего телеменю российские политические ток-шоу и подсел на Discovery.

Когда же я наконец немного оправился, то потребовал повязать мне шарф или шейный платок и только тогда покинул клетку.

– Смотрите, кто пришел! – увидев меня, в один голос завопили внуки Мудровыделанный и Хитрожопый. Вообще-то, они Алик и Владик, но домашние погоняла их – Болек и Лёлек, это Дед сразу после их рождения произвел превентивную идентификацию, и жизнь показала, что он нисколько не ошибся.

Семейка эта еще та! У Деда, например, есть брат, самый настоящий родной брат – Бразэ. Правда в последнее время он всё чаще называет его – Бро.

Бразэ тоже когда-то был доктором.

Однажды, лет двадцать назад Дед объявил Рождество своим профессиональным праздником, днем Акушера.

– Тогда у меня в Пасху, – заявил Бразэ, который был патологоанатомом.

– Богохульники, – пристыдила их Бабаля.

– Что поделать, если о нас никто или уже не помнит, или еще не знает, – возразили они и принялись отмечать профессиональный праздник со всем знанием дела и свойственным медикам размахом.

Как опытные врачи каждый раз за новогодним столом они желали всем новых вредных привычек, любовных авантюр и крепкой дружбы с творческими аморальными людьми.

В девяностые, когда все получали зарплату люстрами и унитазами, они, чтобы не сдохнуть с голоду, после работы шли в парк и продавали людям счастье. При живейшем моем участии, без ложной скромности надо вам сказать.

– Где-то я читал, что мозг большую часть своих мощностей тратит на предсказания. Всех тянет ванговать, предвидеть, – тыча вилкой в последнее колесо соленого огурца, сказал Дед на домашнем оперативном заседании с Бразэ.

Повестка дня была одна-единственная: как не дать сдохнуть с голоду нашим женам и детям.

– Ну, что сказать? Ну, что сказать? Уссстроены так люди, – пропел без слуха и голоса уже набравшийся до ватерлинии Бразэ.

– Весь мир интересует нас главным образом настолько, насколько соответствует нашим ожиданиям радости, расположения к нам и щедрости. Не будем лишать людей иллюзий. Поможем им выжить, заодно и сами не гикнемся. Каждый достоин заботы, восторга и обретения, хотя бы только потому, что смертен.

– Еще кааак смертен! – подтвердил со знанием дела Бразэ.

– Ну, так садись и пиши!

Бразэ дернулся, но вовремя обнаружил, что он вообще-то уже сидит. С письмом обстояло гораздо хуже. Мыслей было много, но они, по его признанию, как новобранцы, строились вкривь и вкось и никак не упаковывались в емкие формулы духоподъемных предвидений.

– Сыграй нам что-нибудь струк..., струк..., структурирующее, Аллочка! – наконец крикнул Дед в глубину профессорской своей квартиры.

Бабаля с минуту помедлила, а потом заиграла на своем Steinway & Sons что-то незнакомое, но вполне себе очаровательное.

И, как мгновенно поцелованные в макушку, братья принялись строчить на украденных на Главпочтамте цветных бланках свои пожелания. Они тут же перечитывали их, веселились, редактировали и снова озорно и молодо хохотали.

– Что ты нам играла такое чудесное? – поинтересовался Дед, когда они наконец сложили в фант последний свой опус.

– Единственное дошедшее до нас сочинение Льва Толстого. Вальс фа-мажор, – сказала, появляясь в кухне, Бабаля.

– Das ist fantastisch! – ахнул Бразэ.

А Дед внимательно посмотрел на жену и сказал:

– Всегда могла и всё еще можешь!

И впервые при мне церемонно поцеловал ей руку.

Оказывается, мысль пристроить меня к делу и, как трепетную лань, запрячь в одну телегу с конем своего темперамента давно не давала Деду покоя. Когда-то в детстве в Киеве на Подоле он бегал за одним малахольным, контуженным под Кенигсбергом сержантом, работавшим на пару с попугаем ара.

Оставалось только приучить меня, Феликса, Коко, церемонно и со знанием дела, картинно закатывая глаза, вытаскивать из железной банки «Монпансье» беспроигрышные билетики в твоё, только твоё, прохожий, персональное светлое и счастливое будущее.

Уговаривать меня не пришлось. Обожая розыгрыши, буффонаду и commedia dell’arte, я с головой окунулся в карнавальную атмосферу уличного театра и монетизировал их идею по спасению семейств от ужаса надвигающейся бескормицы.

В свой парк мы соваться не решались и уезжали за две-три остановки по нашей Таганско-Краснопресненской ветке метро. Там в ближайшем же сквере Дед доставал винтажную вывезенную из того же Кенигсберга губную гармонику, Бразэ – привезенные с Кубы в год Карибского кризиса маракасы, и этот невиданный доселе ансамбль немецкого национального инструмента с шуршащими плодами игуеры выдавал берущего за живое ах, моего милого Августина просто и за милу душу. В довершение произведенного эффекта, стоя на клетке, я беспрестанно раскланивался налево и направо и время от времени орал: «Судьба! Судьба! Судьба!»

Дед был прав. Проев ваучеры и едва выкарабкавшись из-под обломков финансовых пирамид, люди по-прежнему хотели видеть свет не только в конце тоннеля и несли нам заветные и такие не лишние грошики за возможность получить слова надежды и обещания удачи.

– Чтобы строить свое светлое будущее, вам необходимо избавиться от теней своего прошлого! – читал, развернув фант, один из них и внезапно расцветал.

– Главное не время, а момент! Лови его! – жадно припадая к записке, узнавал другой.

– Учитесь у осьминогов, у них три сердца, и они могут в три раза сильнее любить! – пробегала глазами и вспыхивала от удовольствия третья.

Слава богу, у компаньонов моих хватало благоразумия не предлагать трудовому народу черновые варианты своих сентенций и предсказаний, типа: «Если вас так трахает жизнь, значит вы очень сексуальны!» или «Выпейте всего двести граммов водки, и трусы как рукой снимет!»

Ну, с этими братьями-разбойниками всё ясно, идем дальше.

Бабушка Аля, Бабаля, она же Алла Викторовна, всегда была и современна и старомодна порой в самых неожиданных проявлениях. Вы не поверите, она, например, до сих пор продолжает крахмалить постельное белье. С протестами по поводу всего остального белья она смирилась, сдалась, но постельное отстояла.

– Бабуль, ну, вот зачем ты это делаешь? – искренне удивлялся Лёлек, младший из внуков.

– Это и для сохранности ткани, и эстетично. Белье должно быть белым. В самом слове ведь содержится указание на это. А крахмал создает пленку поверх белья, и когда оно загрязняется, опускаешь его в воду, и грязь уходит вместе с крахмалом, не нужно тереть и портить ткань. Крахмал впитывает кожный жир, – нарочито повторяет она для Болека, – а потом смывается. Вещь оттого дольше служит, не изнашивается.

– Ненавижу крахмальное белье, – бурчит недовольный Болек, старший внук и студент медакадемии. – Спишь, как бомж на скамейке, укрытый газетами. У меня на крахмал аллергия: чешусь, как блохастый.

– Помимо того, что грязь оставалась на крахмале, а не въедалась в ткань, белье долго сохраняло форму, а это красиво, – словно не слыша его, продолжала Бабаля.

– Ага, чтобы стояло колом и не падало. Просто раньше у людей было мало развлечений и интернета не было, – продолжал шпилить ее старшенький.

– И еще для требований моды, – не сдавалась Бабаля. – Воротнички и оборочки тоже должны были держать форму.

– А крахмальные скатерти, – в тон ей язвил Болек, – чтобы об углы порезаться можно было.

– И дедушке халаты для операций крахмалила? – искренне интересовался Лёлек.

– Домашние да парадно-выходные – да, а так им на работе всё готовое выдавали. Столько операций в день, разве напасешься. Их ведь еще выгладить чередом надо. Тоже искусство.

– Жили по принципу: не заебешься со стиркой – значит, плохая хозяйка! – скажет ей на ухо проходящий мимо Дед.

Бабаля вскрикнет и погрозит ему.

– Мы тебя отучим! – обещал ей из коридора Дед.

– Нет, – помотает она головой. – Я вот приезжала к тетке в деревню, а у нее в избе – ну, что твой музей прикладного искусства: подзоры, полотенца, покрывала, – снег! наст снежный! накидки на подушках – облако! Нижние юбки накрахмалит – колокольчиком стоят. Не мнутся, не становятся жеваными после первой же носки.

– Смотрите-ка, что пишут, – делится вычитанным на каком-то сайте Лёлек. – Всё стало намного проще, выпускают подкрахмаливатели в виде спрея, как лак для волос. Во время глажки спрыскиваешь рубашку и всё, держит форму, и с оборками справится, и с рукавами вашими пышными.

– А в дорогих отелях, – наконец протягивает Бабале руку помощи Мама, – постельное крахмалят. Белье становится плотным, и спать на нем приятнее.

– А однажды, женушка, ты так мне манжеты накрахмалила, – проходит в обратном направлении Дед, – что я руки стер до мяса и прямо на операции истек кровью.

– Истек бы! – поправляется он, наткнувшись взглядом на изумленные глаза Бабали. – Но меня вовремя заштопали. Рядом с пациенткой уложили и сразу зашили.

– Чтоб два раза не вставать, – подтвердила Мама.

Сама она почти всегда была дома, потому что писала книги. Прежде, правда, ей приходилось часто и подолгу сидеть в библиотеках, хранилищах, архивах, но с появлением интернета и постепенной тотальной оцифровкой всех документов она стала записным домоседом и покидала свое логово только в дни встречи с читателями и для участия в книжных ярмарках. Так что пандемия коронавируса не особенно отразилась на образе ее жизни и внешности. Ей так комфортно было в застиранной, затрапезной одежде, без признаков косметики, а на улице в маске. Стриглась она раз в полгода сама, и мне сверху, как никому, были видны непрокрашенные корни ее стянутых цветной аптекарской резинкой волос.

Когда однажды я вместе с ней посмотрел сериал «Мare of Easttown», я охнул: да она же один к одному эта самая детектив из американской глубинки Мейр Шиан в исполнении Кейт Уинслетт. Самая обычная и заурядная внешность человека, не вылезающего из полицейского участка. Довершал сходство вечно дымящийся вейп у нее во рту, что неизменно огорчало заряженных на ЗОЖ и Деда и Бабалю.

Главным же отличием от криминалистки из американского мини-сериала было мамино табу на спиртное, все-таки писательский труд свой она воспринимала как служение. Светозарному перу. Именно так.

– Понимаешь, говорила она мне, наскучив подпирающей со всех сторон тишиной, – высокое ремесло дает редкую способность передать не только цвет, но и свет предметов.

А дальше продолжала цитировать саму себя по уже готовой распечатанной рукописи:

– «Это запредельное умение выйти из границ техники фотореализма в сторону сказочной оптики индивидуума, улавливающего павлиньи сполохи предзакатного неба духовной жаждою томимого существования. Когда ничто не торопится, не спешит совокупиться со скороспелой метафорой, как бешеный огурец или мак-самосейка, а вызревает, медлит в этом самом томленье чувств и кажущейся апатии мыслей. И только в этом случае на морозной слюде твоих рукописных полотен распустятся сизые папоротники, и снежные олеандры, и игольчатый цвета кобальтового инея, в серебряных нитях пенный прибой смыслов под ними, только так удастся заразить своим виденьем других».

Ну, что ж, остается только упомянуть внуков, Болека и Лёлека, и семейный портрет в интерьере будет готов.

С младшим всё просто. Семь лет, первый класс, «Денискины рассказы», «Витя Малеев в школе и дома» и вот это всё.

А вот старший!.. Признаться, я не очень его понимаю. Продолжатель династии, студент-медик. Практика в больницах, диспансерах, хосписах, да. Но однажды выскочило словечко «волонтер», тут и началось. То наводнение в Крыму, то поиск пропавших грибников, то борьба с догхантерами и помощь приюту животных. А однажды целую лису домой привел, лИса. Почти целого – от одной лапы половина осталась. А не лазай по курятникам, не будешь и в капканы попадать!

Потом вдруг вся семья сначала провожает его на пожары, а потом встречает как героя-освободителя Шипки и Плевны.

– Тайги без пожара нет, – просвещает он почтенную публику, уписывая за празднично накрытым по случаю его возвращения столом за обе щеки бабкины пирожки. – Самые северные участки леса не выжили бы без огня – их попросту задушили бы мох и лишайник. Они так теплоизолируют почву, что мерзлота под ними протаивает слабо и …

– Вечная? – не терпится встрять Лёлеку.

– Вечная, вечная, не перебивай… И деревья не смогли бы расти. Семена падают, зависают на мху и не могут дотянуться до почвы. Отсюда вывод: не будет гореть, не будет расти, не будет воспроизводства и омоложения. Тайга вытесняет тундру.

Рассказывает и ест, ест, ест, как не в себя. Сам худой, а ладони как у Жаботинского. И все в мозолях. Лицо в мелкую синюю копотную точку, сразу и не отмыть.

– Не знаешь, кому и верить, – вздыхала Бабаля, без конца подкладывая ему новые куски. – Экологи Greenpeace вот бьют тревогу и предрекают России исчезновение тайги.

– «При той же интенсивности горения современная тайга исчезнет в ближайшие десятилетия», – приходит ей на помощь Лёлек, циируя выслушанное в интернете.

– Ну, да, – парирует с набитым ртом Болек, – каждый год горит по пол-Германии, а биомасса испытывает рекордный рост. С 1988 по 2014 на тридцать девять процентов.

– Восемьсот миллионов гектаров, куда уж больше, – не выдерживает и проявляет свою осведомленность Дед.

– Палы не надо запускать, – говорит Бабаля, – всё зло от них, до полной потери биоразнообразия.

– Бобров надо разводить, – грассируя как парижанин, предлагает Лелек. – Они обводняют плотинами брошенные торфяники и спасают от пожаров.

– А как всё обводнят, шуб из них нашить, – соглашается Болек.

– Да не вопрос, – соглашается Лёлек.

И они соприкасаются кулаками!

– А вообще, пожарные МЧС неофициально признают, что толку в тушении нет, погасить удается чуть-чуть, а больше тушат общественное недовольство. Оно в свою очередь зависит от того, куда дует ветер: дым в город – возмущений больше, ветер меняется – про пожары все забывают.

Сказал Болек и наконец отодвинул тарелку. Всё!

Но, недолго подумав, пододвигает ее снова к себе.

Бабаля радостно хлопочет над добавкой.

-Если просто тушат – хана, если берут вопрос на особый контроль, значит, п**дец! – резюмирует Дед.

– Митя! – вскрикивает Бабаля.

– Днище, говорю, – кивает и поправляется Дед.

– Ди Каприо звонил, помощь предлагал, – не выпуская большого пальца брата из своего кулачка, опять докладывает жареные новости Лёлек.

– Есть такая порода, им что енотов, что пингвинов дай только спасти кого-нибудь, – снова отзывается Дед.

– А вы соблюдали меры предосторожности на лесопилках? В местах, где идут лесозаготовки? Там пожары начинаются не стихийно, – тоном расстрельной тройки интересуется младший.

– Дай ему поесть, – заступается за старшего внука Бабаля. – Он же одной рукой и ложку держит и за хлебом тянется.

Болек подмигивает брату.

– Очень боялся? – спрашивает тот.

– Фифти фифти.

– Китайцы, наверное, косячат, не свое – не жалко, – ищет корень зла Дед.

Болек жует и отрицательно мотает головой. Потом запивает кусок и говорит:

– Они-то как раз стараются. На пилораме под опилки ров выкопали, риск пожара стал ниже. А наши складируют их прямо так. Представьте гору высотой с пятиэтажку. И большая часть возгораний вдоль лесных дорог. Люди – главный фактор, люди.

– А самолеты там были? – тормошит его Лёлек.

– Бе-200 и Ил-76. И тракторы, они борозды делали. В первые дни тушили низовой пожар, а потом пошел верховой. И мы пробовали отбить от огня опоры ЛЭП. Бесполезно. Удирали на УАЗике.

Дед делает ему страшные глаза и косит ими на Бабалю.

– Представляете, мы вот там два часа назад были, – не понимает его Болек, – еще перекусывали, а теперь там деревья горят, как спички. Самим спасаться пришлось. От него только бежать.

– В противогазе?

– В респираторе. С клапанами. И с защитной маской. И всё равно трудно дышать, и смотровое окошко запотевает. У меня прямо паника началась. Еще и подошвы расплавились. Я вот в первый раз увидел, как горит зеленая трава. Не сухая – зеленая. С нами бойцы Авиалесоохраны были, мы у них учились, всё, как они, делали. Топоры, лопаты, всё вручную.

– А когда всё съели, рыбу начали глушить? Бомбой?

– Это в кино браконьеры так ловят, а мы защитники.

– Но ты понимаешь, – наконец подала голос Мама, – что толку в этом нет?

И тут он – кивнул.

Повисла тишина.

– Просто, если сидеть и ничего не делать, можно лопнуть, взорваться. А тебе ведь не хочется этого, правда?!

И тут кивнула Мама.

– Прямые убытки от сибирских пожаров оцениваются почти в двадцать миллиардов рублей. А вот теперь в дело вступят черные лесорубы и под видом санитарных вырубок примутся уничтожать ценные деревья, – сказала она.

– Афроамериканцы, мам? – политкорректно уточнил Лёлек.

– Нет, белые, я потом тебе объясню.

Внезапно Лёлек просиял.

– Я понял! Понял! Потомок – этот тот, кому всё объясняют потом.

Все заулыбались. Но как-то не сказать чтобы очень весело.

Ну, что еще можно сказать про них?

Младший «сидит» в Тик-Токе, старший – в Контакте, бабуля изредка в Одноклассниках, Мама – в Фейсбуке, а Дед не сидит, а прыгает из сети в сеть. В Тик-Токе он смеется, в Контакте хмыкает, в Одноклассниках шипит и плюется, В ФБ хмурится, матерится или хохочет. Иногда он хватается за голову и зачитывает что-нибудь вслух для того, чтобы я поделился своим мнением.

– «Это его эмоциональный дискурс обиды и расплаты, он завяз в эмоциях фрустрации и ресентимента, где главный триггер – непонимание своего предназначения, токсичный кейс прошлого опыта, весь личный и поколенческий бэкграунд превратили его в банального международного абьюзера с ассортиментом приемов от хейт-спича и харассмента до буллинга, шейминга и виктимблейминга».

– Переведи-ка мне, друг сердешный, – просит Дед.

Я закатываю глаза. Этот язык мне незнаком. Или так: грамматика – русская, лексика – забугорная.

– Вот и я о том же, – вздыхает Дед.

На помощь приходит Болек:

– А ты, Дед, проведи исследование материалов методами рентгенофлуоресцентной спектроскопии и электронной микроскопии с энергодисперсионным анализом.

И в двух словах объясняет содержание текста.

А два года назад в мире произошли метаморфозы, изменившие в том числе и роль компьютеров в нашей жизни.

 

 

 

(в начало)

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: