Шумы, помехи и высокие частоты Ангелины Зябликовой

	Поделиться:

 

 

 

Купить в журнале за июнь 2022 (doc, pdf):

 

На чтение потребуется 2 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Незабудка проспала без задних ног всю эту короткую июльскую ночь. Сбитые с толку ее молчанием остальные деревенские псы тоже как воды в рот набрали, и так продремала деревня до белого росистого утра – ни взбрёха, ни заливистого лая, ни хозяйского «цыц!». Во сне Незабудка заново переживала события минувшего дня, проведенного в лесу. Против обыкновения не достигали ее сознания вечно пляшущие тени голой груши под жестяной тарелкой – единственного уличного фонаря, а одна только щекотала брюхо по опушкам высокая луговая трава, да сводили с ума заповедные первобытные запахи. Снова и снова входила собака в темную воду лесного озера, нащупывала подушками лап затравеневшее дно и уже на той стороне выволакивала собственную свою удвоенную водой шерстяную тяжесть на никем не примятый бережок. А как только засочился бархатной розовой мякотью восток, Незабудка взрогнула и напряглась, чутко улавливая невидимые другим приметы наступающего утра.

Я потому всё это знаю, что мы с бабушкой тоже провели вчерашний день в лесу – дед Сарафанов брал нас за земляникой. Одни мы эти потаённые земляничные поляны нипочем бы не нашли. Ягод там необоримо! Без дудочки и кувшинчика. У меня был бидончик, у соседского Васьки, сына священника отца Савелия, бидончик, у бабушки бидон и у деда Сарафанова эмалированное ведро на двоих.

Нас отвезла на делянку кукушка, паровозик, внезапно вскрикивающий по всякой оказии, а по правде говоря – надо и не надо, так уж ему нравилось самого себя пугать и бояться. Смешной!

За торфяниками мы еще немного прошли пешком и вступили в царство земляничной радости. Так сначала думалось. Но мы с Васькой скоренько набили животы и бидончики, а взрослые уходить не торопились. Тогда-то мы и дали обет богине Диане, наделали из орешника копий и пустились в погоню за оленем.

В мае ко дню рождения родители подарили мне «Легенды и мифы Древней Греции», и жизнь в нашей деревне Дроздиха изменилась на корню. То вдоль извилистой улицы все были столбы, а теперь – гермы, прежде за околицей побрякивали боталами Зорьки да Звездочки, а теперь Ио да коровы Гипериона, бык Буча, тот и вовсе стал – Минотавр. Прежде у Серова бочага плескались прибывшие из области на летний отдых теть Надины племянницы, пионерки и семиклассницы Татьяна и Юлия, а теперь сквозь камыши у речной заводи нам, деревенской гаше, открывался обзор на пугливых и назойливых, как трясогузки, нимф. Прекраснее же всего было то, что в Греции этой никто никогда по-настоящему не умирал. Меня и сейчас это умиляет. Ну, спустятся в Аид прогуляться среди блеклой, как бледная немочь, асфодели и, глядь, – опять на Олимп, на собственные веселые поминки. Папаша Крон и сынуля Зевс, будто сказочный серый волк, за милу душу кушали жен и собственных детей, чтобы спустя годы те выпрыгивали из них и как ни в чем ни бывало жили себе дальше. Не переварил Зевс Метиду – из головы его шасть! выскочила Афина, не доносила наивная Семела Диониса, зашил Зевс сына в свое бедро – доспеет. Хм! Зевс! Нравственный этот оползень едва ли не в одиночку решил демографическую проблему дохристианской истории и задал вектор мужскому шовинизму.

Нравились мне и живые ботанические саркофаги. Вступив в сени пакибытия, и боги и смертные обращались кто в тополь, кто в пальму, кто в гиацинт, нарцисс, анемон… Жизнь моя за несколько летних месяцев прочно укрепилась в растительном орнаменте опереточных страстей олимпийских небожителей. Так, что Димка, сын фельдшерши тети Глаши, скоренько, через три месяца после проводов в армию вернувшийся из Кандагара без правой ноги и спустя зиму как-то быстро приноровившийся без посторонней помощи закидывать тулово на прекрасную свою лошадку, читай – коня Диомеда, тоже вписался в наши декорации, и в окрестностях Дроздихи и Сельца завелся свой кентавр. Разумеется, Хирон.

Ну, так вот, про охоту. Сначала бабушка беспокоилась, что в пылу азарта и погони за оленями мы потеряемся, но дед Сарафанов успокоил ее, сказав, что мы практически на острове, огибаемом лесной речушкой, и только узкий перешеек земляничной поляны соединяет его с большой землей. И бабушка успокоилась.

Мы с Васькой самозабвенно охотились в лесу, лишь время от времени выбегая на поляну, чтобы удостовериться: вот в темном штапелевом платье в цветочек бабушка, вот ее шелковый платочек над глазами цвета серо-голубого льна. У деда глаза тоже молодые, как васильки среди ржи, а лица у них обоих испещрены продольными и поперечными морщинами, но это у деревьев бывает такое от неправильно высушенной древесины, когда внутреннее напряжение рано или поздно превращает ее в трещины, а у людей такие впитавшие историю лица заслужить надо. И руки, руки у них тоже – исторические, как у всех, кто работой по жизни заезжен и судьбой не обласкан.

Вообще, это было последнее лето нашего беззаботного дошкольного детства. Впереди первый класс. А для меня оно было особенно знаменательным еще и потому, что осенью мамы не стало. Я и так родителей видела не часто – они были геологами, до сумасшествия влюбленными в свою работу, но эту зиму мы с мамой должны были провести вместе. Однако все получилось так, как получилось: в октябре она пошла в больницу с большим-пребольшим животом, чтобы вернуться с братиком, я была уверена, что непременно, непременно с братиком, и вдруг – вместо мамы и братика алый гроб. Я настолько не могла вместить произошедшее, что и сама надолго попала в больницу, а когда вышла, папа уехал по месту службы в Алапаевск, ведомственную квартиру он сдал, и потому первое, что я запомнила в новой своей жизни, запорошенные первым снегом грозди рябины за проклеенными полосками бумаги вторыми рамами дорогой моему сердцу бабушкиной избы. В школу я отказалась ходить наотрез. Сама мысль, хоть на секунду выпустить из поля своего зрения бабушку, была для меня дикой, и бабушка, как ни горевала, вида не подала, а сначала взяла положенный ей отпуск, а потом, как-то договорившись с главбухом, в город на работу стала ездить вместе со мной. Это я тоже уже запомнила: как поверх всей ватной зимней амуниции крест-накрест она повязывает меня своим серым полушалком – подвернуть на лбу, засупонить на груди и, пропустив под мышками, накрепко затянуть на спине. Варежки, разумеется, на резинке и валенки ручной катки.

А в бухгалтерии меня усаживали за свободный стол, как и прочие двадцать девять, оснащенный счетами, арифмометром, стопками разнокалиберных бланков и стаканчиками с карандашами и скрепками. В воздухе носились непонятные, как киплинговские птицы джунглей, и оттого еще абсолютней прекрасные дебетовые сальдо, кредитовые обороты, списание и выбытие активов. И все это под непрерывную и неутомимую перестрелку счетов и металлическое потрескивание и урчание арифмометров.

Иногда бабушка брала меня с собой в соседнее здание, где на двух этажах размещалась МСС, машинно-счетная станция, с километрами попорченных дырками картонных лент, перфокарт, которые я так ни разу не нашла, к чему дельному приспособить. Взад-вперед прогуливаясь по этому скучноватому хозяйству, я даже не подозревала, что спустя двадцать лет на смену ему придут персональные компьютеры размером с мою детскую ладошку, а в пережившем еще большевистскую революцию здании этом откроют мебельный салон «Олимп» и кафе «Парадиз».

Особенно весело в бухгалтерии становилось в дни квартального отчета. Осведомленная о квартальном из русской классики, я ждала его появления – в усах и с решетом конфискованного крыжовника, но за неизменным отсутствием скоро о нем забывала под наплывом чувств от происходящего: пулеметные очереди, артподготовка, треск, сброс, треск, передача сведений из каждого угла вслух, телефонные трели, призывы – «потише!» и тут же – «погромче!», и всё это многообразие – двадцать семь женщин и трое мужчин – как-то уживалось, терпело друг друга, работало, ссорилось, мирилось, скромно, по средствам перекусывало и на минутку чаевничало.

В дни квартального отчета бабушка прихватывала работу и домой, и тогда через весь наш огромный под белой скатертью стол расстилались складушки и нескладушки, гармошки и подшивки реестров. Под тихое тонканье ходиков я важно прохаживалась мимо, держа в руках точно такие же, с меня ростом, простыни, исписанные ажурным бабушкиным почерком. Что в них было не так, про то богу весть, но бабушка время от времени отдавала их мне, а сама начинала все с чистого листа.

Смешанное это было время: на фабрике уже появились купленные за валюту TOSHIBA, и вместе с тем были в ходу такие рукописные складни.

Видя, с какой охотой я уверенно, лист за листом исписываю тетради в косую линейку, бабушка наконец успокоилась и, посовещавшись с кем надо, решила в сентябре отдать меня сразу во второй класс ближней Сельцовской школы, а это значило, что мы с Васькой неизбежно станем одноклассниками. Зимой из-за школы он с родителями жил в доме причта у церкви, и по всему выходило, что мне надо было писать ему письмо: про квартального, про школу и про дырчатые картонки, которым я так и не придумала предназначение.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2022 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: