Прометеевы Гари

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2024:

 

На чтение потребуется 2 часа 45 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Вспомним: когда Егор с Любой наконец-то уснули, чётко тикал будильник. Он расплёл сатиновую занавеску ночи, смотал нитки в клубок. Тот покатился по небу, и наступила среда. Завод обедал, а Утюгов стоял в пустом цехе у пресса: фрикционник покоился на двух жгуче-чёрных шпалах. Под этой жирной чертой зияла бесформенная яма, на дне которой валялись отбойный молоток и железная табуретка штамповщика. На пресс была прилеплена бумажка от прораба: «Машина с бетоном в два. Аккуратней с опалубкой: на полтора куба, не больше! Не забудьте, тараканы, анкера выставить». Утюгов прошёл взад-вперёд, опять остановился у пресса: «Нет, приятель, я пока и думать о тебе не буду. Встретимся на свежую голову. Придёт час, и я тебя быстро исправлю, но мне нужен будет азарт... Азарт прогнали, он вернётся, я знаю!.. » Утюгов с минуту ещё походил по проходу, бросил в яму окурок и направился на выход, вообще на выход с завода – в чайную к Лине.

Забегаловка расположилась против проходной на берегу. Река неслась километровым потоком, вода была мутная, как закипающий грибной суп. За заведением, как пенсионер, доживал свои дни старый причал, скопление разного плавучего хлама: катерков, барок, буксиров. Всё это было крест-накрест привязано замшелыми канатами к шпалам и рельсам, воткнутым в воду у линии берега, и ждало ремонта или отправки в металлолом, тыкалось килями о дно и угрожающе болталось от любой волны. Всё соединялось одно с другим прогнувшимися трапами, кое-где полузатопленными, а то и упавшими одним концом в воду: это кораблик оторвался и ушёл. Между бортами особым планктоном важно плавал мусор, прибиваемый сюда волнами и попадающий с берега. Нельзя не любить старые причалы, железнодорожные тупики, покинутые планеты, себя.

Заведение Лины обосновалось в бараке, оставшемся от прошлой обустроенной жизни причала. Чайная стояла по курсу: длинной стороной параллельно реке. Крыша увенчивалась печной трубой, крашенной в тельняшку, и жестяным словом «Пароход», под которым на проволочных синих волнах чирикали воробьи. Труба чуть дымилась, на перилах крыльца – спасательные круги. На фоне отвязавшихся облаков и водного рукоплесканья чайная куда-то плыла, зовя в путешествие или хотя бы перекусить. По большому счёту она тут необязательна, как необязательна лавка на тропе, но вот на парковую скамью присел Пушкин, вдохновлённый картиной осени – любимой творческой поры, и приходит начало. Так и в чайной. Преодолев пыльную щебёночную дорогу и скрипнув третьей ступенькой, Утюгов привычно закрыл за собой дверь.

В этот час посетителей обычно не было. Утюгов молчал, буфетчица тоже. Так они когда-то сблизились, потом заговорили, как приятели. Для удобства познакомились, обменялись биографиями. Муж Лины, речной моряк, нашёл красивее и жил у неё в следующем по течению городишке, а их дитя гостило у бабушки в предыдущем. Распавшуюся семейную жизнь Лине компенсировала чайная: тут тоже надо кормить и поить, стирать, мыть полы, топить печь. Пока её всё устраивало: за ней осталось жильё, возраст позволял рассчитывать на случай, сынишка не был обделён вниманием: о нём она думала день и ночь, но лучше ему пока быть с бабушкой.

Однажды Утюгов понял, что Лина ему нравится. Да и как иначе: общительные, гостеприимные щёчки Лины всегда чуть раздвинуты смеющейся белозубой улыбкой, серые глаза испытующе прищурены, тонкие пальчики, не задействованные в подаче, например, сладкого пирожка, игриво, эстетично и гигиенично слегка оттопырены в сторону. Ногти Лина остригала и не красила, а помадой пользовалась розовой. А как же Люба? – Люба от увлечения Егора даже выиграла, потому что муж стал её любить пристальнее, заметнее. И тоже – как иначе: чёрные глаза её были бездонны и опасно непредсказуемы, загадочная полуулыбка постоянно о чём-то очень интересном спрашивала, половина лба была закрыта, как портьерой, тёмной прядью, помада у Любы загорелого телесного цвета, а губы как бы чуть вытянуты к чему-то или кому-то. Иногда Люба прикладывала сильные руки к груди, как будто она обнажена и закрывается. Одним словом, партия у Егора прекрасная. Если бы он сначала встретил Лину и женился на ней, то потом, увидев в окошечке сберкассы Любу, он обязательно влюбился бы и в неё. Но первой он повстречал Любу, поэтому к Лине он ходил только пить чай. В доверительном общении Утюгов иногда забывал, что Лина ему очень нравится, то есть забывал себя. Так бывает от полноты нового состояния.

Они стояли у прилавка каждый по свою сторону и уже несколько минут молчали без тягости. За стеклом скучали пирожки и бутерброды, которые когда-нибудь, может быть, съедят. На синих весах стояла килограммовая гиря: кто-то купил килограмм чего-то и унёс. Утюгов взял гирю, повертел в руках и заметил что-то на основании:

– Что это? Конфета прилипла, что ли?..

– Пластилин. Не колупай ничего!.. Дырка тут. До нас с тобой просверлена...

Но Утюгов уже понял это, пробуя ногтем дырку, а также заметил за собой, что не покраснел.

– А у нас тоже... на маховиках, на приводных дисках балансировочные высверловки делают, – поддержал Утюгов общую тему.

– Вот и у нас, – сообразила Лина, – для баланса! Поставь на место, гиря ведь!.. Усушка, утруска, передача, недостача... О, а хочешь вон тот пирожок?

– Н-нет.

– Вот видишь!.. Ну, тогда съедим по конфете.

И они опять замолчали, чтобы снова заговорить без повестки: это же чайная!..

– А у нас новый главный механик, – вздохнул Утюгов.

– Василий Висильич? – тут же спросила Лина.

– Да-а, – подтвердил удивлённый Утюгов. – Так ты уже знаешь?

– Новый приезжий начальник в нашем городишке! – воскликнула Лина. – Кто ж об этом не знает? А я всё-таки в чайной...

Поскольку речь шла о довольно-таки красивом, состоявшемся мужчине – в присутствии другого мужчины, лицо Лины, как и любой бы женщины на её месте, озарилось тем легчайшим румянцем, который делает лицо женщин прекрасным во всех смыслах: буквальном, обобщённом, эстетическом, прагматическом, семейном, холостяцком, во всех. Больше говорите с женщинами о красивых, благородных мужчинах – и любуйтесь. И Утюгов забыл о начальнике, он засмотрелся на Лину.

– Ты никуда не опаздываешь? – осторожно разбудила его Лина.

Она сделала это рано, и он стал пенять:

– Ты хочешь, чтобы я ушёл?..  Или я мешаю тебе... как человеку, как женщине?

– Я, – усмехнулась Лина, – сказала бы об этом.

– Тогда я ещё побуду. Мне... мне нужно потерять смысл жизни!

Лина привыкла, что иногда Утюгов говорит витиевато, и не перебивала.

– Цех не работает, завод тоже наполовину стоит... На прессе от чёрта дисбаланс, а этот... Василь Васильич... свалил на меня. Даром что без году неделя.

Лина показала пальчиком на основание гири и назидательно улыбнулась, давая понять, что баланс – штука непростая.

– Да... Я, конечно, всё исправлю... Понимаешь, я тоже попал в дисбаланс: из-за пресса и вообще. Чувствую, мои прежние правила не безупречны, будут новые, но я их ещё не знаю... Вот, например, на днях мне доверие оказали, – Утюгов поднял палец, – назначили председателем комиссии по контролю за всеми комиссиями!

– Как это? – удивилась Лина. – Не совсем понятно: масло масляное.

– Так смешно и вышло. Партсобрание затянулось, дел море: вентиляция, пионерлагерь, подготовка к зиме, – тьма-тьмущая... Всего назначили семь комиссий, дело за графиком и ответственными, а скоро уж про Штирлица начнётся... И кто-то предложил назначить ещё одну комиссию и поручить ей контроль, так короче. Ну, все грохнули смеяться...

Лина сочувственно кивала.

– А разве можно собранию над собой смеяться? – продолжил Утюгов. – Это значит смеяться над партией. Поставили на голосование: мол, вместо смеха голосуйте «против». Конечно, все проголосовали «за». А меня избрали председателем этой смешной комиссии: молодой коммунист, пора доверить ответственное поручение... В общем, знаешь, почему назначен именно я?

– Почему? – согласилась Лина с этим интересным вопросом.

– Я привык работать хорошо, без больших оплошностей, чтобы не испытывать дискомфорта от нареканий. Ну, видимо, ценный работник, кругом у меня... баланс, а вдруг неуспех, ошибка? Не потеряюсь? И меня решили заранее закалить. С работой не справится ни одна комиссия! Всё решит в конце концов директор. Так обычно бывает. Но ведь комиссии-то контролировал я? Во-от! Значит, я больше всех не справлюсь! Меня пожурят, ободрят, нацелят... закалят, одним словом. Так приучают не оправдываться: ты и не виноват, но не справился, виноват!

– Значит, ты ещё не закалённый? – иронично спросила Лина.

– Я, может, ещё не человек, если присмотреться к поступи жизни, – туманно изрёк Утюгов. – Придётся какие-то ошибки, недостатки искать в себе – и признавать. Торжественно, на собрании! Вот в такой искусственный дисбаланс погрузили меня товарищи по партии – как в ванну в санатории.

– Да-а, – пожалела Утюгова Лина.

– И пресс ещё затрясло... Тут уже натуральный дисбаланс. Но тут дело не во мне. В этом вопросе закалку придётся пройти новому главному механику. Уж я постараюсь.

– Сколько ты наговорил: комиссии, закалка, ошибки... За неделю не услышишь.

– Да. Как будто за этим здесь и стою, – согласился Утюгов.

– А зачем ты здесь? – спросила Лина с хитрецой. – Расскажи.

В их встретившихся взорах были одни вопросы. Говорят, вопросы возникают тогда, когда ответы уже готовы, созрели. Это был не тот случай.

– Рассказать не могу, – начал Утюгов, – потому что не знаю... Я так привык заходить к тебе, быть рядом!.. Вот если бы ты прогоняла... Я бы терзался, что какой-то моей мечте не суждено сбыться. Но ты не гонишь, и я не задумываюсь ни о желаниях, ни о чём. Когда тебе хорошо, зачем же ещё и сознавать, что хорошо... В общем, я не сознаю, что со мной происходит. А что-то происходит...

Лина подумала о чём-то своём и вздохнула. Потом сделала от своего места два шага и один обратно. Утюгов ей не надоел, но подходило время Лине как женщине устать от него, от всего этого. Вот опять облокотились на прилавок, ожидая каких-то ответов на лучащиеся из глаз неясные вопросы. Они улыбаются. Если это любовь, то это взрослая любовь: они видели друг в друге не единственного и не единственную – таковые все остались в далёкой юности. Они просто видели друг друга, и в этом была вся их беда.

– Я, должно быть, влюбился в тебя, – проговорил Утюгов признание.

Он мог этого не говорить, потому что они продолжали смотреть и улыбаться.

– Как это «должно быть»?

– М-м... Когда говорят «люблю» – это как рубль положить на прилавок: этим всегда что-то покупают, или подкупают. Обманывают себя и других. Так всегда было в жизни. Может, и ты знаешь это...

– Ну, допустим...

– А мне не надо обманывать, подкупать... ничего не надо, поэтому я и говорю правду, что, наверно, люблю.

– Утюгов, Утюгов... Сначала комиссии, закалка, что-то ещё, и вот «люблю», притом... не страстно, не больше жизни, а «должно быть»... И тут же ничего не надо. Загадки какие-то! У тебя сегодня выходной?

– Лина! – остановил Утюгов. – Нет, нет... Всё не так, всё правда!.. Зачем я могу приходить к тебе?..  – Смотреть на тебя! На твои губы, когда ты говоришь... Так разве я не влюбился? Скажи, разве не влюбился?

С этими горячими словами Утюгов, как кто-нибудь такой же тысячу лет назад, овладел Лининой ручкой, нежно сжал нежные пальчики и притянул их к губам.

– А я тебя... не люблю! – ответила прямо в глаза Лина, словно отрезала Утюгову кусок чёрствого хлеба, и выдернула пальцы. Правда, в словах Лины какой-то очевидной нелюбви не чувствовалось, но они отрезвили Утюгова и озадачили:

– Это точно?

– А как бы тебе хотелось? Чтобы и я любила? И вот мы двое любящих друг друга, – и что?..  Кому-то одному лучше не любить...

– Да... То, что ты меня не любишь, это очень нормально. И даже хорошо. А то бы и, вправду, что дальше?

– А вдруг я люблю?! – повернула Лина, предложив Утюгову новую задачу. Да, пришло время обострить ситуацию. Пора, пора Утюгова взвесить.

– Любишь? – поднял брови Утюгов. – Тогда... это очень скверно. Это... драма и трагедия. Ведь я женат... И повода расходиться нет. И... Ведь и жену я не разлюбил...

– Вот и попался! И жену любишь, и меня, и всех, кто подвернётся. Молодец!

Тут Лина отошла от своего места и уже издали, от полок, спросила:

– Молодец ведь?

Утюгов позвал Лину обратно и стал держать её за руку:

– Но я тебя, кажется, действительно люблю! Лина!!

– Кажется?!

– Да, кажется... Или уже не кажется...

Он стал целовать её ладошку со всех сторон, в глазах засверкало безумие, речь заело на нежнейшем слове «не уходи!», а Лина зажмурилась и несколько раз попросила его опомниться и перестать. Наконец она высвободила руку:

– Не надо так, Утюгов!.. Прикасаться к одинокой женщине!.. Ты понимаешь, что делаешь?..

– Да, да, ты права, – остановил Утюгов. – Прости... прости – за то, что люблю.

Кулачок Лины, опять прижатый Утюговым к его груди, слабо, но сладко бился, как дополнительное сердце Утюгова для замирания.

– Но нужно выходить из ситуации, – сурово возвестил влюблённый, – потому что мы не должны быть вместе.

Сердечко-кулачок остановилось: видимо, его хватил инфаркт.

– Почему не должны? – попросила объяснить Лина.

– Иначе я не был бы женат. Я знаю себя... Это слабость. Прости, что говорю это... говорю правду... Но ты забудь её, отодвинь... как не пригодившиеся декорации...

– Хм, любовь – это, по-твоему, декорации?..  Ты, Утюгов, циник. Ладно, забыла!

Лина высвободила свой кулачок и даже потрясла руками, как бы сбрасывая с них поцелуи Утюгова. Да. Надо выходить из ситуации. Этого и следовало ожидать. До поцелуев в губы не хватило мгновения, и Утюгов хотел сказать, что это хорошо. Но вместо этого отпрянул от прилавка и стал ходить туда-сюда по чайной. Лина стала стирать пыль, потому что женщины часто стирают пыль, интересное занятие. Но женщины стирают пыль не когда попало.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» декабре 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: