Наследник проклятого трона

 

Lənətlənmiş taxtın varisi

 

Heir of the cursed throne

 

 

 

 

Сватовство халифа

 

 

Понедельник в прекрасном для глаз городе Сурра ман Ра'а^[70] считался по давно заведенному обычаю днем приемов. В этот день халиф правоверных мусульман принимал заграничных послов, выслушивал отчеты своих министров, раздавал указания диванам, подписывал различные приказы, кого-то казнил, а кого-то и миловал, и так до самого полудня.

Афшина распирало раздражение. Он стоял с посеревшим лицом слева от трона халифа и старался придать своему лицу равнодушное выражение. С самого начала приема халиф аль Мутасим еле удостоил взглядом своего главнокомандующего и даже не предложил ему присесть. Ясное дело, что халиф еще зол на него из-за истории с Абу Дулафом. Тот факт, что он сам дал Афшину согласие на его арест, был уже им напрочь позабыт. И горе тому, кто посмел бы напомнить повелителю о доли и его вины.

– Мой великий господин! Да продлит Аллах твою священную жизнь, и да вознаградит он тебя еще большими благами! Не соблаговолит ли халиф, будучи могущественным светом наших очей, вспомнить одно свое обещание? – обратился к халифу Афшин с имитацией искусственной веселости на лице.

Он решил пойти напролом и заговорил с ним первым. Вопреки строгому дворцовому этикету, запрещавшего придворным поступать подобным образом.

– О чем ты ведешь речь? – хмуро спросил аль Мутасим.

– Премудрый повелитель своей бесконечной милостью обещали собственноручно женить Гасана на девушке, которую сам выберет для него.

Халиф призадумался. Его лицо немного прояснилось. Он вспомнил. И улыбнулся.

– Да. Мы действительно давали такое обещание. И даже присмотрели для него подходящую невесту. Угадай с первого раза, о ком я веду речь, мой верный Афшин!

Ибн Кавус поклонился и растерянно развел руками.

– Не знаю, мой господин. Но уверен, что ваш выбор мудр и великолепен.

Халиф Мутасим вконец развеселился. Подобно цветам на лужайке тут же расцвели готовые улыбки на лицах всех, кто находился в этот день на приеме у повелителя.

– Хорошо. Я сам скажу. Это прелестное создание – дочь самого Ашинаса! Утруджа! Она очень красива и наделена всевозможными добродетелями. Ей недавно исполнилось шестнадцать лет. Что скажешь, Афшин?

Ибн Кавус к удивлению окружающих странным образом медлил, явно колеблясь. Перед его глазами предстало умоляющее и непривычно взволнованное лицо Дивдада и их последний разговор перед тем, как юноша отправился в Табаристан:

– Ты заменил мне отца после его смерти. Благодаря твоей нескончаемой доброте и заботе я не считал себя сиротой.

– Да, мой мальчик. Но и ты, в свою очередь, никогда не давал мне повода усомниться и разочароваться в тебе. Я вижу, ты о чем-то хочешь попросить меня? Так говори смело и без обиняков, как я всегда тебя учил.

– Дядя, ты знаешь, что я никогда тебя ни о чем не просил. Но сегодня настал этот день, и я прошу тебя помочь мне в одном очень важном для меня деле.

– Постой-ка, не продолжай! – со смехом прервал его Афшин. – Я и сам догадался, в чем дело! Ты влюбился?! Не смущайся, а скажи лучше, кто та счастливица? Чья дочь? – засыпал он вопросами племянника, и тем самым еще больше ударил его в краску смущения.

– Дочь Ашинаса, мой господин.

Хейдар ибн Кавус добродушно улыбнулся.

– У тебя отменный вкус. Что ж, я поговорю со стариком Ашинасом. Можешь со спокойной душой выступить в путь. Надеюсь получить от тебя одни лишь добрые вести. А когда вернешься, мы справим тебе такую пышную свадьбу, что у всех врагов наших от зависти лопнут глаза и уши!

«Прости меня, сынок! Мне нужно как можно скорее отвлечь внимание халифа и вновь завоевать его расположение, иначе нам всем будет грозить смертельная опасность, – подумал ибн Кавус. А тебе я после подберу в жены какую-нибудь другую красавицу. И даже трех, если ты пожелаешь!»

И он, отбросив в сторону последние колебания, решительным тоном проговорил:

– Мое призвание – служить и подчиняться любым приказам и желаниям повелителя мусульман! Но Ашинас придирчиво относится к выбору мужа для своей единственной дочери. И я опасался, что он может отказать даже моему сыну, – Афшин соврал. Ашинас никогда бы не посмел отказать сыну царя Уструшаны.

Взгляды главного хаджиба Ашинаса и сипахсалара наконец-то встретились. Ашинас тотчас же отвел глаза в сторону, но еле заметно усмехнулся. Он был польщен.

Халиф Мутасим наконец-то милостиво разрешил Хейдару присесть недалеко от себя на скамеечку. По обычаю, главнокомандующий имел право сидеть на всех приемах без позволения на то повелителя верующих, но в последнее время Афшин не осмеливался на это. Сам халиф восседал на огромном золотом троне под высоким шелковым балдахином. Голову его венчала черная русафийа^[71], а широкая ладонь покоилась на рукоятке меча пророка. Черная кааба из чистого шелка плотно облегала богатырский, могучий стан. На его плечи был накинут плащ самого пророка Мухаммеда, а в правой руке халиф сжимал его посох. По обеим сторонам трона стояли рослые и широкогрудые белые рабы и гулямы с боевыми топориками и палицами в руках.

Визири, знать и другие чиновники в строгом перпендикулярном порядке располагались вдоль стен зала Малых приемов.

– Да, я тоже наслышан об этой странной, но понятной прихоти старого Ашинаса. Он не в силах расстаться с обожаемой больше жизни дочерью. Но я думаю, мой хаджиб аль худжаб так или иначе не сможет отказать тебе. А знаешь почему? Потому что я самолично выступлю в качестве свата! Ну, как тебе мой план? – развеселился вконец халиф и даже захлопал в ладоши, и окинул испытующим взором прозрачных, голубых глаз, отчего-то враз побледневшие лица вельмож.

О да, говорил этот взгляд, – я, великий халиф, готов нянчиться с этими тюркскими генералами, как с малыми и неразумными детьми! Ибо мои наемники являются единственной силой, способной защитить великую империю и лично меня от всех врагов, в том числе и от вас.

– У меня нет слов, чтобы выразить свое восхищение мудростью и несравненным умом великого халифа! Тысячу лет здравствия тебе, о великий из великих! – воскликнул радостно Афшин.

– Полно-полно. Как ваш повелитель и духовный отец, я обязан заботиться о моих верных подданных. Это мой святой долг. Ашинас? Подойди ко мне!