Плясать и петь

Листик-хокку

что делаю я на снегу
в эту пургу
листик сухой

* * *

Я хочу пожелать себе в новом году –
научиться не нравиться никому.

Буду красить свои волосы в цвет такой,
что б другие тихо спрашивали – что со мной?

Говорить идиотам благое НЕТ,
и не жалеть ни о чём, не жалеть.

Говорить идиотам благое ДА,
и не жалеть ни о чём – никогда!

Я хочу пожелать себе в новом году...
Я хочу пожелать себе... но не могу!

* * *

Уходи оттуда, где плохо –
говорят психологи.

Иди туда, где плохо –
говорят духовные практики.

Остаюсь и делаю всем ещё хуже –
это есть мой особый путь.

Перепутала

Парк в Туле весенний, вечерний.
Снег тает, черны деревья.
Качели. Сижу. Воскресенье.
Хорошее настроение.

Смотрю на детей играющих,
От крика – вздрагиваю.
– Мама, мама, а Бога – нет.
Оглядываюсь.
Девочка лет трёх-четырёх
в розовой шапочке, в одном сапоге.
Девочка ещё раз, уже – мне...
– Бога – нет.

Мама испуганно переводит
– Сапо́га – нет.
(потеряла в снегу сапог)
Но было уже поздно. Слишком поздно.

– Тебя – нет, –
мне сказала девочка
в парке сегодня вечером,
может, она недоверчивая,
как мальчик из сказки Андерсена
про Голого короля.

Вот так вот живёшь себе Богом
и делаешь людям плохо,
всё время делаешь плохо,
творишь, так сказать, эпоху,
и вдруг какая-то девочка
тебя называет не Богом,
а обычным сапо́гом,
путая ударение,
что ещё больше злит.

Ни рек поселений и рощ,
ни этих заветных скрижалей,
ни ангелов, что летали
над сотворённой землёй –
не знает она о них.

И ты весь такой Всемогущий
из парка выходишь Злющий,
где тебя нет и не было,
и уже не будет, наверное.
И всё-таки напоследок
сапог достаёшь из снега.

Ведь как-никак – воскресенье,
хорошее настроение.
Снег тает, черны деревья,
и твой наряд королевский,
похожий на занавески,
таинственно развевается
на весеннем ветру...

Плясать и петь

Плясать и петь
перед лицом заката,
свою вселенную последних чёрных лет
доверить уходящему Глашатаю,
письмо, в котором собственный скелет,
цветок засохший,
фото мамы с папой,
косынка бабушки,
деревня,
гроб в окне –
жужжащий, как расстрельная команда,
над городом летящая во мгле…
Глашатай, передай, что всё в порядке
и с этою вселенной и со мной:
она целуется на солнечной полянке
с беззубой и косматою Ягой,
её Кощей бессмысленно тиранит,
душой её Иван-царевич правит.
Всё будет хорошо.
Пророк – плясал,
когда он Апокалипсис писал,
и я плясать и петь не перестану,
когда Глашатай огласит Нирвану.

Масленица

Февральское солнце сходит с ума,
снег почернел и скис.
Это языческая зима
плачет сосульками вниз.

Завтра на крест поволокут
и будут её сжигать.
Блинами и мёдом они помянут
дохристианскую Мать.

Тёмное женское божество,
Идол, Кощеева дочь, –
будет гореть её естество –
знай своё место, ночь.

Прощай, ледяная, прощай, прости,
Великая Мать – Морена.
И постную пищу на стол отпусти,
и завывай как сирена.

А может быть, это просто игра
и скоморошье начало?
Гори же, соломенная голова,
кричи, хохочи: «Я – Мара!»

Пусть пепел смешается с талой водой,
уйдёт в чернозёма чресла.
Чтобы победою над войной
Пшеничное поле воскресло!

Сто моих слов о Туле

Это город, где я родилась.
В нём живут люди,
к которым можно стучаться ночью,
и они не откроют.
Даже если знают тебя сто лет.
Это город серых мужчин
и мимолётно красивых женщин.
Город спрятанных детей.
В самом центре –
старинное кладбище,
на котором стоят частные дома
и живут люди.
Надгробия они оттащили в ручей,
а на могилах растят вишни.
Эти вишни – самые сладкие в моей жизни.
Я воровала их в двенадцать лет,
и меня не поймали.
В двадцать я перестала красть вишни.
В двадцать пять – перестала стучаться в двери.
В тридцать – поняла, что город
не становится добрее.
Просто устаёшь ждать,
что он станет.
Это город памятников Ленину,
Блохе, Динозавру.
Под торговым центром –
могила блаженной Любушки...
Резные наличники деревянных домиков
всё ещё напоминают крылья...
На углу Гоголевской и Свободы –
сердце города.
С выбитыми окнами.
Где-то прямо сейчас идёт куда-то
неспешной походкой
тот самый,
кто в одиночку
выгреб ручей от надгробий.
Без него
этот город давно был бы стёрт
с лица земли
не Богом,
а соседями.

P.S.: Обещала – 100 слов... но город не уместился.

* * *

Хватит вам, женщина, здесь неподвижно стоять –
вы же мешаете периметр защищать.
Отошли бы вы, женщина, из-под свистящих пуль,
Выпейте, что ли, успокоительных пилюль.

Шею укутайте – скоро опять зима,
путёвку купите в лучшие времена.
Сойдите с ума, отправляйтесь уже домой,
будьте любовницей, матерью и женой.

Здесь нам сантименты мешают,
идите отсюда.
Не стойте под небом, над небом
не ждите чуда.
Будет всё хуже и хуже, и не надейтесь.
Молитесь, крепитесь, оденьтесь
ну или разденьтесь.

Август прикроет калиною наготу,
дождями омоет багровую суету.
Мы – снежное поле,
мы – ветер,
мы – вечный покой.
Но мы поднимаемся, чувствуя вас за спиной.

            25.03.26 г.

Письмо с фронта

У меня всё путём, родная.
Я здоров, здесь пока мы с теплом.
Ночами подсолнухи собираю…
И семечки щёлкаю, как обычно, днём.

Бои… А куда без них – сам напросился.
Сделал печку в окопе и даже походный душ.
С развороченной техникой до полуночи провозился,
и возвращаюсь сейчас мимо минных полей в нашу глушь.

На обочине вижу собаку бездомную.
Стою и молюсь всё кому-то во тьме,
чтобы подсолнухи ночью бездонной
её не пустили к взрывной волне.

Сейчас допишу… докурю… довоюю…
Вернусь в полном здравии, молодой.
Детей обниму и тебя зацелую.
Лет через тысячу… И – живой!

            19.11.22 г.

«Весенняя сено, солома...»

            Увидела по телевизору
            сюжет о том, как наш солдат в окопе
            отбивает атаку с дрона.

Весенняя сено, солома,
земля и в траншее – глина.
Русского парня с дрона
расстреливает Украина.

Он выбросил две гранаты,
и третьей будет прилёт.
Сейчас его мама и папа
увидят, как он умрёт.

Недавно мобилизован,
рассечена рука.
А над нависшим дроном
замерли облака.

Он выжил – напишут «ВКонтакте»,
хоть бой был тогда смертельный.
Ангелы Божьи солдата
в рай утащить не сумели.

            7.11.22 г.