Архив публикаций за июль 2026

...Аудиенция состоялась 31 декабря 1807 года. Эта встреча описана Дуровой особенно ярко, с большой проникновенностью:

«Я слышал, ‒ сказал государь, ‒ что вы не мужчина. Правда ли это?». (При этом Александр держал Надежду Дурову за руку). «Я не вдруг собралась с духом сказать: "Да, ваше величество, правда"… Подняв глаза на него и сказывая свой ответ, я увидела, что государь краснеет; вмиг покраснела я сама… Расспросив подробно обо всём, что было причиною вступления моего в службу, государь много хвалил мою неустрашимость, говорил: что это первый пример в России (выделено мною – В. П.); что все мои начальники отозвались обо мне с великими похвалами». Далее последовала душераздирающая сцена.

Александр сказал, что хвалит её, всячески её одобряет, что она будет награждена и… о, боже, отправлена домой к отцу.

«…я вскрикнула от ужаса и в ту же минуту упала к ногам государя: "Не отсылайте меня домой, ваше величество! – говорила я голосом отчаяния, – не отсылайте! я умру там! непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! я добровольно хотела ею пожертвовать для вас!.." Говоря это, я обнимала колени государевы и плакала. Государь был тронут; он поднял меня и спросил изменившимся голосом: "Чего же вы хотите?" – "Быть воином! носить мундир, оружие! Это единственная награда, которую вы можете дать мне, государь!"».

Можно представить затруднение Александра. Одно дело обнаружить в рядах армии женщину, незаконно в армию поступившую, мягко пожурить её, поблагодарить за службу и отослать восвояси, и совсем другое – узаконить незаконность, порушить вековые правила и установления...

...В тот вечер на столе у него лежат две книги. Первая вполне приличная, но не редкая: сборник начала двадцатых. Вторая – довоенное издание с инскриптом человеку, чьи собственные книги давно забыты, зато автографы почему-то ценятся.

Я смотрю, хвалю сохранность, спрашиваю о провенансе и уже собираюсь перейти к обычному разговору о болезнях, ценах и падении вкуса, когда Лев Аркадьич открывает верхний ящик письменного стола.

Достаёт он оттуда, кажется, лупу. Или карандаш. Не помню. Зато я прекрасно вижу маленькую серую книжку, лежащую в глубине ящика рядом с очками в потёртом футляре, таблетками и старым ножом для разрезания страниц.

– Что это у вас?

Лев Аркадьич задвигает ящик. Чуть поспешнее, чем следовало бы.

– Ничего особенного.

– Тогда покажите.

Он медлит.

– Не стоит.

– Почему?

– Потому что вы захотите её купить.

– Уже хочу.

Он смотрит на меня устало, почти сердито.

– Андрей Михайлыч, не всё продаётся.

– Это вы мне рассказываете? Но покажите хотя бы.

Он смотрит на меня долго, пожалуй, слишком долго.

– Покажу, – говорит он наконец. – Но при одном условии. Обещайте, что не станете пролистывать её до конца...

...На следующее утро море неспокойно. Илайя хочет спуститься на пляж, но дед удерживает его, и они остаются на набережной, за бетонным ограждением. Море штурмует берег, швыряет на каменный парапет пену, грохочет. Море уже не синее. У него есть имя…

– Пэ-этэр-оол, – говорит Илайя.

– Что ты говоришь, мальчик?

Илайя повторяет медленно и чётко, но имя всё равно выходит искажённым, не таким, как звучит внутри. Илайя сжимает кулаки. Не плавники. Они плохо слушаются его. Он сжимает их изо всех сил. Нет. Это слабые, непослушные руки. И глупый, неумелый язык во рту.

– Мальчик говорит по-гречески?

Кто-то из больших людей обращается к деду. Илайя не любит, когда о нём говорят. И дед не любит.

– У мальчика…

– Я понимаю. Мне кажется, он говорит по-гречески: «Πετρόλ». Такого цвета сейчас море. Сине-зелёное. Идёт шторм.

Илайя слышит правильное имя и оборачивается. Дед говорит с другим стариком. Настоящим стариком. Старым даже для деда. Морщинистым и тёмно-коричневым, как дерево. Как старые лодки на песке.

– Т-ии-кии-иа, – произносит непослушное, неумелое горло Илайи. Он редко сам начинает разговор. Но этот старик знает правильные имена.

Человек-старая-лодка кивает. Медленно проводит рукой по редким седым волосам.

– Трёхволновье. Старое слово. «Τρικυμία». Мальчик прав. Это ещё не шторм. Но шторм уже близко...