Архив публикаций за август 2026

Конец мая 1980 года. Мировые медиа разрываются от новостей, а Владимир Высоцкий за полтора месяца до своего ухода пишет один из самых плотных и ироничных текстов – «Жан, Жак, Гийом, Густав…». В нескольких строфах стихотворения уместилась вся новостная повестка той весны: визит папы римского во Францию, американская операция по освобождению заложников в Иране, война в Афганистане, отношения Ватикана с Израилем. Обывателю того времени всё это объяснять не требовалось. Стихотворение было написано на пике событий, но песню на этот текст поэт записать не успел – впервые его опубликовали уже после смерти Владимира Высоцкого, в 1988 году...

Автор: Анна Круглова

...После поминок ввалились во двор двое приезжих из ОГПУ с председателем сельсовета Микешкой, да два солдата с винтовками. Стали спрашивать про Ивана: «Где белоказак Михеев Иван Яковлевич 1889 года рождения?». На что тётка Ульяна, старая казачка и сватья Анисьи, с дрожью в голосе им сказала:

– Ты, Микешка, совсем умом тронулся, не видишь, что горе у людей? Тока помянули Ивана, царствие ему небесное. Чего спрашиваешь?!

Один из приезжих, долговязый с папкой в руке, резко оборвал Ульяну:

– Гражданка, вы кто? Жена Михеева? Если нет, то молчите, пока не спросят. Кто Михеева Анисья?

Вдова сидела за столом и нервно тёрла рушником тарелку. Анисья встала:

– Я – Анисья Михеева.

Долговязый резко повернулся на голос. Он увидел женщину лет сорока, среднего роста, с гордой осанкой и дивной красоты. Большие серые глаза и правильные черты лица были столь притягательны, что взгляд было не оторвать. Повисла пауза, долговязый на мгновение забыл о своих полномочиях, но суетливый Микешка, толкнув его в бок, спросил:

– Опись будем делать или так изымем?

Кашлянув, долговязый, дабы скрыть смущение, хриплым голосом ответил:

– Всё по порядку, пиши.

Открыв папку, он зачитал Анисье постановление об изъятии её имущества, так как «она является женой белоказака и врагом рабочего класса и крестьянства». Прочитав всё, он захлопнул папку и уже от себя изрек:

– Счастье его, что подох, а то в Сибири лес бы валил и живьём гнил...

...После потрясений двадцатых годов страна не рухнула. Она устала.

Старики жили всё дольше и болели всё больше, всё чаще и, главное, дороже. Геронтологические отделения были переполнены. Их расширяли, потом снова расширяли. Менее загруженные отделения перепрофилировали под стариков. Но это был тришкин кафтан. Молодёжь работала за себя, за родителей, за чужих родителей и за тех, кто уже много лет числился «на длительном поддержании».

Скоро появилось слово «олдменбум». Уродливое словцо, антоним бэбибума. Сначала оно мелькнуло в газетном заголовке, потом его подхватили телешоу, потом эксперты стали произносить его уже без кавычек. Этот олдменбум страна не выдерживала.

И это хорошо понимали наверху.

Туда, на самый верх, однажды пригласили и Ивана Ильича. В качестве консультанта по второстепенному вопросу: были ли в животном мире аналогичные ситуации...

...Человеку нужно духовное убежище, куда его душа на крыльях воображения может унестись от тревог и замереть в привольном покое. Неверующий Николай нашёл себе такое убежище в «своём» Древнем Египте. Копаясь в огороде, Николай силой воображения взмывал в «машинное отделение» наверху пирамиды, мысленным взором обозревал чёрную поблёскивающую полосу Нила внизу – с рукавами, островками и белыми корабликами. Николаю казалось, что этот воображаемый мир податлив к узнаванию, что, напрягая мысленный взгляд, он может видеть всё более мелкие подробности древнеегипетской жизни. Так он видел уходящую далеко вниз ленточную пилу, слышал её поскрипывание и деревянный стук верхнего барабана. Там, далеко внизу, он видел нижний барабан, вспенивающий чёрную воду Нила, и полуголых рабочих – в белых юбках, как нарисовано в дочкиной энциклопедии. Рабочие волоком перетаскивали белые камни с палуб подплывающих кораблей, пилили их и тащили ровные блоки куда-то, куда мысленный взор Николая пока не проник. За таким мысленным вглядыванием и скучная работа на огороде становилась легче.

И вернувшись с дачи, Николай продолжал в минуты скуки и уныния переноситься мыслью в Древний Египет. В сладостном воображаемом мире было одиноко, и Николаю очень хотелось запустить кого-то в сияющий мир своего открытия.

Он решил поделиться с женой Викой, хотя знал, что ничего приятного из этого не выйдет. Со стыдливой усмешечкой он пришёл на кухню. Вика, как всегда, была занята хозяйственными делами, причём сразу несколькими: на плите булькало в кастрюле, из которой торчала куриная нога, в чёрной чугунной сковородке тушились кабачки, а за кухонным столом Вика разбирала деньги и какие-то бумажки. «Представляешь...» – неуверенно начал Николай рассказ про сияющий мир...

...Щас мы тибя, маладой чилавек, быстро, раз-раз, и будет всё как в ателье, – говорил дядя Коля, – ты только не дёргайся и лежи спокойно. И смотри язык не прикуси, на вот, пожуй. С этими словами он сунул мне в рот мягкую пластиковую – кажется, крышка это была, я её потом нашёл, белую и расплющенную, в кармане рубашки, сестра встала рядом, и от неё пахло спиртом, это я помню, именно спиртом, а не перегаром, и она, и хирург были уже изрядно пьяны, когда срочным звонком их вызвали заштопывать меня заново. Так ночью набредаешь на двор, заваленный сломанными механическими собаками – чтобы днём не найти ни того двора, ни той улицы, просто ты случайно увидел то, что человек видеть не должен, просто показалось. А однажды оно из зеркала показалось, тогда я впервые увидел Лику настоящую, не ту мягкую пластиковую куклу-закати-глазки с десятком откидных черепных коробочек-причёсок, а настоящую, она примеряла новые глаза у маленького круглого зеркала, едва повёрнутого в мою сторону, а я, должно быть, вошёл неслышно, и за секунду до того, как она дёрнулась и звякнул пинцет в эмалированной плошке («Ой, это ты»), увидел, ЧТО было в зеркале – чей-то длинный косой клюв, но не костяной птичий, а розоватый, блестящий, с мелкими порами. Новокаин? Какой ещё новокаин, там три стежка всего, – услышал я из-за двери, но тут мир торопливо приладил отъехавшую дверь на место. Сестра взяла меня за руку – руки у неё были тёплые, с коготками, и я не понял сначала, зачем это она, я пока ничего не делаю, сказал дядя Коля (звяк, звяк), а у тебя есть девушка, есть, да, а как её зовут? Лика, – хотел ответить я, но тут тряхнуло машину и, зажмурившись от солнца, я увидел на багровом фоне белый расплавленный зигзаг, тектонический контур, крышка была мягкая, но твёрдая и никак никак никак не перекусывалась, ш-ш-ш, дыши глубже, всё хорошо, дыши глубже, это просто зеркало такое было – выгнутое, косметическое...