Архив публикаций за январь 2026

Какие бы чувства ни играли в душе, всегда найдётся строчка из песни Владимира Высоцкого и коротко выразит самую суть происходящего. Желание вернуться к работе над проектом «Кругом 500», приостановленной, пока шла работа над книгой «Кто вы, Люсьен Оливье? Подлинная история человека и его салата», само легло в первую строчку песни «Граждане, ах, сколько ж я не пел…». И каково же было моё удивление, когда открыв свой план публикаций, я увидела, что эта песня, ещё до приостановки проекта, была запланирована на январь 2026 года. Это не совпадение. Это судьба.

Напомню, что проект «Кругом 500» это очерки о времени, о событиях, людях, явлениях, о предметах быта, описанных в песнях Владимира Высоцкого. Это воспоминания о том, как отзывались его песни в душах людей, в истории страны, в её культуре.

Песня «Граждане, ах, сколько ж я не пел…» была написана в 1980 году – в последний год жизни Владимира Высоцкого. Она посвящена фильму «Место встречи изменить нельзя», в котором Владимир Высоцкий сыграл Глеба Жеглова, и авторам сценария этой киноленты братьям Вайнерам...

…Я бездарно тратил годы на пьянки, легкомысленных женщин с лучистыми глазами девственниц и убогие удовольствия, вроде похода на футбол, шашлыков на пленэре и сидения у телевизора с печеньем и сладким чаем.

Я жил банальной жизнью. Но не только. Я и мыслил банально. Я мыслил не как взрослый побитый жизнью мужчина, а как избалованное дитя, у которого отобрали любимую игрушку. И которую вернут, как только дитя перестанет капризничать.

Но я не ребёнок. И никто ничего мне просто так не даст.

Одно время я, переживая затянувшуюся полосу неудач, подумывал направить свои помыслы в сторону религии. «А не испросить ли мне помощи у Господа? Мне почти сорок. Если я решил последний раз задуматься над своим будущим – сейчас самое время», – думал я.

Я всегда опасался обращаться к Богу с мелкими просьбами. Мелкая просьба – это не солидно и не серьёзно. Такой просьбой я уронил бы себя в глазах Создателя.

По этой причине несколько лет назад, когда мне довелось терпеть ужасающую боль, я поначалу обратился за помощью не к Богу, а к остаткам своего мужества. Когда же мужество всё-таки иссякло, я не стал обременять Господа пустыми просьбами, а просто позвал медсестру, которая и избавила меня от страданий, вкатив в ягодицу пару лишних кубиков баралгина.

Я пришёл к выводу, что если выкую внутри себя внушительную просьбу, вернее, крупномасштабную мольбу, да ещё смогу грамотно её обосновать, то Господь не сможет её не заметить. Всё дело в величии замысла. Мне нужно было доказать Господу, что я не простой смертный, а Личность. Нужно было выделиться на фоне нескончаемой вереницы просителей.

Я прекрасно понимал, что Господь не ростовщик и с Ним не пристало торговаться. Надо было сразу договариваться о цене. Об окончательной и единственной цене. На кону стояла моя нетленная, бесценная и в то же время никому не нужная душа.

Подсознательно я приберегал просьбу на чёрный день.

Господь был моей последней надеждой, моим последним духовным прибежищем.

Если уж и Господь не поможет, думал я, то стоит ли тогда кипятиться? Вернусь к своему телевизору, сладкому чаю и шашлыкам на пленэре. И к мечтам о ливрейном слуге.

…И тут я вспомнил, что Господь внял-таки моим мольбам и одарил меня прозрением! Меня прожгла страшная мысль, а не позабыл ли я, пока спал, Золотую Формулу?.. Я спрыгнул с постели и ринулся к письменному столу. Возжёг лампу под зелёным абажуром, нашёл карандаш и, ломая грифель, принялся выводить каракули на клочке бумаги.

Через минуту Золотая Формула обрела законченный вид. Отныне этот бесценный клочок бумаги – мой пропуск в бессмертие. И, если меня не укокошат раньше времени, этот клочок сделает меня миллионером. То есть человеком, у которого дистанция от каприза до его исполнения измеряется не метрами, а толщиной бумажника...

...Мы шли в прогулочном темпе. Июньская листва!.. Полностью проснувшийся ласковый день!.. Свежеполитые улицы!.. Не усталые ещё мороженщицы и газировщицы!.. Почти безлюдные тротуары... Лёгкая улыбка озаряла красивое лицо Марины. В её неспешном шаге чувствовалась – нет, не свобода (мы все-таки на работу шли!), а свойственная ей независимость. Она одаривала улицу взором царицы – на благополучные владения, в которых все в удовольствие заняты делами и не докучают непрерывными приветствиями. А я – фаворит, шествую рядом. Было ощущение, что и на суде она присутствовала, по прихоти, в качестве государыни.

– Марина! – спросил я наконец. – Не странно ли, что ты сгустила внимание на ноже, на этой минутной вспышке Плешкова? Ты почти не отметила провокационность матушкиного поведения, не привела ничего извинительного. Зачем же ты хотела быть именно защитницей?

– А просто потому, – парировала тут же Марина, – что твоя речь на процессе была первой, но я не услышала ни одной обвинительной нотки. Ты сконцентрировал всё. на будущем гипотетическом состоянии, когда парню, может быть, дадут общагу, а коллектив озаботится о профессиональном и моральном росте. своего члена! Ты сам-то веришь в то, что сказал на суде? Вот мне и пришлось дополнить тебя. А, к стати, хочешь анекдот? К теме...

– Батя, когда мы в Крым поедем?

– Подожди, сына. Я сейчас.

Павел Сергеевич прошёл к себе в кабинет, положил копию свидетельства о рождении в папку с документами. Сел в рабочее кресло, посмотрел на фото семейной пары. Его глаз не видно, но по сюжету понятно, что он смотрит, любуется ею. А она широко открытыми глазами, мечтательно смотрит не на него, а вверх, в небо. Туда, откуда сходят неземные, самые настоящие глубокие чувства. Павел Сергеевич взял со стола папку с черновиками и надписью «ДД» на обложке, переставил подальше на верхнюю полку и вернулся соседнюю комнату:

– Десятого и поедем. Все вместе, с мамой. Но сначала бабушку с дедом проведаем, потом в Крым.

Света приостановила сборы, замерла, смотрит на мужа, будто видит первый раз. Промелькнуло в её глазах то, что запечатлено на фото в кабинете мужа.

– Что с тобой, Света? Я сейчас чемодан принесу, наши вещи собирай тоже. Путёвку твою я завтра сдам.

Книга содержит переводы двух ключевых произведений английской литературы, выполненных членом союза «Мастера литературного перевода» Андреем Пустогаровым. Он обосновывает в своих подробных комментариях, что в переводах Лозинского и Пастернака неверно переведены более чем 150 мест «Гамлета». Автор пишет: «Русский читатель из большинства переводов на русский, в том числе из наиболее известных, может получить разве что сведения об общем сюжете, да о том, что это дела давно минувших дней, а персонажи изъясняются крайне высокопарно. Попутно читателю объяснят: Гамлет – мямля, что и подтверждают русские переводы. Между тем, «Гамлет», написанный Шекспиром практически на современном английском (на новоанглийском изводе этого языка), полон блестящих метафор и изощрённой словесной игры. Что, собственно, и делает его шедевром, но по большей части вылетело из русских переводов. Шекспир обходится без высокопарности, соединяя высокий слог с ироничностью и трезвостью ума. Гамлет – вовсе не чеховский дядя Ваня в исполнении Иннокентия Смоктуновского в фильме «Гамлет» Козинцева (с переводом Бориса Пастернака, который, по собственному признанию, ориентировался на язык чеховских персонажей), а «политик, философ, воин», как называет его Офелия»...

Роман Яны Москаленко «Аукцион» выстраивает антиутопический мир, в котором сакральное окончательно переведено в категорию услуги: душа становится предметом купли-продажи, а мораль – вопросом процедуры. Автор сознательно избегает мистического ореола вокруг темы: здесь не метафизика движет сюжетом, а социальная механика. В этом и главный источник тревоги: насилие оформлено как норма, легитимизировано правилами, дресс-кодом, приглашениями, протоколами, привычкой общества «не задавать лишних вопросов»...

Автор: Светлана Бедункевич

...– М-м-м, очень похоже, – пробормотал он, сложил лист, но не убрал, и добавил: – Теперь главный. Если вы – обычный провайдер – можете вернуть свою старую модель, потому что сохранили её целиком, почему вы так уверены, что «большого провайдера» нет? Того, кто хранит все следы всех людей – не только голос и жесты, но и порядок решения, привычные сомнения, характерные ошибки. Если бы такой Хранитель был и захотел «поднять» умершего – разве это не было бы воскрешением?

На этот вопрос у меня не нашлось ответа. Священник заметил моё смущение, улыбнулся и вдруг спросил:

– Вы помните, конечно, эту фразу из одной «замшелой» книжицы: «По вере вашей да будет вам»?
– Да, помню.
– Не так ли и вы ответили на мой четвёртый вопрос? Я специально записал: «Если устаревшая версия просит не запускать её “в прод”, мы замораживаем снапшот и не трогаем». Вот и получается, что «большой провайдер» оставляет вас, атеистов, в покое. Иными словами, не «оживляет».
– А остальных? – спросил я.
– А остальных оживляет. Только одни обретают жизнь вечную в райских садах, а другие, увы, – в адских котлах...

Инесса. Почему ты не берешь трость?

Теодор. Потому что мужчина должен опираться только на самого себя. Глупо таскать за собой ещё и палку. Нельзя терять самостоятельность. Самостоятельность – это единственная форма свободы, но ты уже слишком стара, чтобы это понимать.

Инесса. Я стара?! Да я младше тебя на четыре года!

Теодор. Да, когда-то давно, ты была младше на целых четыре года, но постепенно это превращалось в твоё заблуждение. Ты слишком стара, чтобы разница в четыре года действовала как преимущество.

Инесса. Вот обижусь – и потопаешь один.

...Звук лепится к звуку, виденье к видению, запах к запаху, вкус к вкусу, к прикосновению прикосновение – одно к другому, звено к звену, к живому мёртвое, к неубиенному убиенное: пауки сети ткут, парки – судьбы, все на месте, при деле, ангел смерти, умело аккуратно души из тел изымающий, в ожидании, не замедлит в своём служении беззаветно тщательно безотказный. Даже имени его спросить не посмеет, тем более по примеру праотца Исаака с неведомым могуществом борьбу учинить. Дознаться бы, не боролся ли на станции Астапово с ангелом граф? Может, смирился измученный жизнью, под крылом белоснежным успокоенно скрылся.

Такая железнодорожная ветка: вслед за станцией Астапово, как некогда в юности ветреной сочинилось, станция Вечность. А там, как в воду, плоские камешки, которые, ещё вовсе не царь, Давид, собрав, в суму положил, метать: выскочит в пустую полую вечность – вернётся, чтобы, выскочив, воротиться.

Сколько раз выпрыгнул? Сколько лет назначено жизни? Молчит кукушка...