HTM
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 г.

Авторы

Н. Лондонский

Внизу, у фонтана, он щелкает фотоаппаратом, ловит кадры из жизни птиц и капель воды. Он считает, что самое важное – запечатлеть все это, чтобы взять с собой в полет.

Птицы садятся ему на плечи, вспархивают с кудрей бронзового мальчика, летят от солнца, чтобы не испортить снимок.

А солнце выстраивает своими лучами мозаики, в которых купаются воробьи, щекочет нос фотографа, раскрывает свои желтые крылья, передразнивая жадных до хлеба голубей.

Фотограф смеется и чувствует себя совершенно свободным, и кружится в ласковом широком круге, а мои пальцы потом перебирают его нагретые черные волосы, немного грязные и растрепанные.

Вчера ночью, после блеклого заката, умер мой птица-фотограф. Я видела его во сне, как он шел по коридору, освещенному голубым, касался стен, падал и поднимался, придерживая бархатный цилиндр. Волосы лезли в глаза, подушечки пальцев окрашивались в белый, покрывались больничной известкой.

Потом он замер у пыльного фикуса, соскользнул вниз, измазав зеленый кафтан, улыбнулся и умер.

И кафтан рассыпался в пыль, а вокруг засуетились женщины, прибежал усатый врач, наступил на упавший цилиндр, чертыхнулся и приказал его выбросить...


«Фотограф-птица»

нет сведений

Владимир Набоков

...Он, странно сказать, не помнил, когда именно увидел ее в первый раз. Быть может, на дачном концерте, устроенном в большой риге на лугу. А может быть, и до того он мельком ее видал. Он как будто бы уже знал ее смех, нежную смуглоту и большой бант, когда студент-санитар при местном солдатском лазарете рассказывал ему о барышне "милой и замечательной" – так выразился студент, – но этот разговор происходил еще до концерта. Ганин теперь напрасно напрягал память: первую, самую первую встречу он представить себе не мог. Дело в том, что он ожидал ее с такою жадностью, так много думал о ней в те блаженные дни после тифа, что сотворил ее единственный образ задолго до того, как действительно ее увидел, потому теперь, через много лет, ему и казалось, что та встреча, которая мерещилась ему, и та встреча, которая наяву произошла, сливаются, переходят одна в другую незаметно, оттого что она, живая, была только плавным продленьем образа, предвещавшего ее...


«Машенька»

Фёдор Небесный

Легко ли мне, из тесного портала
Своей судьбы, рвануться к небесам,
Чтобы болеть под сердцем перестало,
Чтоб прикоснуться к будущим векам.
 
Какая блажь, труда не стоит пища!
У берегов хрустальная вода…
А там, где раньше были пепелища
Блестящие восстали города.
 
Довольно мне, уже хочу туда.
Я заплачу, припрятанная тыща.
Вам, верно, пригодится, господа,
Ещё ценнее станет красотища!
 
"Возьми задаром, – отвечают мне, –
Грядущее у мёртвых не в цене".
«»

Сергей Нежинский

Как страшно листьев звонкое наречье,
Когда в глухом ознобе тишины
Дырявой лодкой в стекла бьется вечер,
И темнота заходит со спины. 

Пространства смерть становится все явней,
И все упорней ночи ремесло,
И в этих сумерках, как будто в черных плавнях,
Шуршит луны прозрачное весло. 

Я задыхаюсь в воздухе лиловом.
Моя душа сбивается с пути…
И, словно ком, подходит к горлу слово,
И стих болит, замешкавшись в груди.

«Сочинения»

Людмила Некрасовская

Было что-то не так в той, измучившей Мастера, скрипке.
Он проснулся. Голодная ночь доедала свечу.
И опять чертежи и промеры, и поиск ошибки,
От которой хрипит инструмент, прислоненный к плечу.
Узловатые пальцы ощупали теплую деку,
Попытавшись найти перепад гениальной кривой,
Дабы скрипка его, подчиняясь руке человека,
Богом созданный мир освятила земной красотой.
Сколько раз он во сне слышал эти шафранные звуки!
Сколько лет наяву был мучительной тайной влеком!
Как уставшая девочка, скрипка просилась на руки
И, прижавшись к нему, лопотала густым шепотком.
Он усердно молился, у Бога ища откровенья,
Признавая Гармонию центром Вселенских забот,
И желал одного, и для скрипки просил исцеленья,
Чтоб запела она, выплетая узоры из нот.
Он испробовал все. Даже больше. Но надо признаться,
Не почувствовал тонкий единственно верный момент.
Посмотрел на нее и погладил: "Пора расставаться.
Может, кто-то иной изготовит другой инструмент".
Самым острым ножом он проткнет неподатливость деки
И уставшее сердце – не принятый музыкой дар.
Но рука отскочила, со скрипкой простившись навеки,
Нанеся ей повторно отчаянный, жесткий удар.
Что за стон из-под струн, преисполненный страсти и муки?
"Скрипка, девочка, ты ли вместила все краски Земли?!"
И протягивал Мастер впервые дрожащие руки,
А у прорези в деке соленые звезды текли.
«Мастер и скрипка»

Эдуард Немировский

... – Ну а ваше мнение, – спросил Ницше, – ваше мнение о том, что вы сами видите и чувствуете как материалист, вас простили или вы простили, или кто-то простил кого-нибудь на ваших глазах?

Марк задумался и стал припоминать, как годы эмиграции перетасовали всю «колоду карт» человеческих взаимоотношений. И здесь, в Америке, прямо на его глазах. Кто был всем, тот стал ничем или совсем наоборот. Куда бы он ни направил свой внутренний взор, выплывали либо предательства – маленькие или большие, либо обиды – величиной со сверхгалактику. Случались и поистине шекспировские трагедии, и библейские. Он вспоминал друзей, просто знакомых, родственников, повсюду Марк находил одни руины человеческих отношений. Эмиграция, как ядерная катастрофа, превратила любовь и дружбу в заражённую обидой территорию. А что он сам – Марк? Простил ли он тех, ради кого пожертвовал своей карьерой и свободой, кому он посвятил жизнь? Простил ли он своей жене, которая недавно ушла от него в надежде найти человека с лучшими перспективами в этой молодой стране?

А ведь она гордилась им, Марком, прежде, в бывшем Союзе, где он был на виду и занимал высокое социальное положение в обществе.

Теперь же он представлял её в объятиях другого мужчины, более удачливого, а может, и моложе. Представлял её счастливой, обнажённой, как её красивое тело, белоснежные ноги в экстазе от чужих ласк трепещут!.. У Марка помутилось в глазах. – А о каком прощении здесь может вообще идти речь? – чуть было не вскрикнул он. – А может, этот Ницше – дьявол? Да глупость!.. Не верю я ни в какого дьявола и Бога! Ну а кто же он – этот человек?..


«Страсти по Ницше»

Венедикт Немов

…Именно там пронырливые детские глаза выискивали «клад»: в пыли, среди листьев и травы, рядом с камушками и даже на дне лужиц. А потом, довольные и гордые собой, они несли домой драгоценные хлебные зёрна: кто в кармашке, кто в платочке или в кулачке. Ссыпали в одну горку на столе и дожидались мать, вновь и вновь пересчитывая добычу поштучно. Из перемолотых зёрен мать выпекала небольшую лепёшку и делила поровну между детьми, ничего не оставляя себе.

Но однажды, в один из таких «поисковых» дней, по пути домой, в небе раздался страшный рёв от приближающегося самолёта. Не поняв, вражеский он или свой, моя мама бросилась от страха на землю, кулачок разжался и все найденные зёрнышки ушли в тягучую последождевую грязь. Самолёт пролетел, оставив за собой лишь дымчатый след, а мама, после долгих и упорных попыток отыскать в грязи хотя бы одно зерно, ни с чем побрела домой, захлёбываясь слезами.

То время наложило свой отпечаток на отношение мамы ко всему, что касалось хлеба. Помнится, баловались мы с братьями в детстве за столом: то фигурки из хлеба лепили, то комочки скатывали, а то и вовсе друг в друга бросали. Если мама была рядом, тут же останавливала нас резким замечанием и отнимала хлеб, а нас отправляла в позорный угол на целый час. Потом собирала крошки хлеба, бережно, будто бы они были сделаны из хрупкого драгоценного металла. Аккуратно складывала в платок и выносила на улицу птичкам в кормушку…


«Хлебные крошки Победы»

Мария Непомнящая

...Протягивает мне паспорт: «Вот, велели тебе паспорт передать». Беру паспорт, открываю. Паспорт мой, но на фотографии вместо моего лица чья-то задница. Виду не подаю, возвращаю паспорт: «Знаете, говорю, это не я на фотографии» «Паспорт твой?» – Спрашивает. «Паспорт мой. – От­вечаю. – Но на фотографии по­чему-то не я». Он спрашивает: «Ты по-рус­ски понимаешь?» «Пони­маю». «Паспорт твой?» «Мой. Но на паспорте не я!» Он посмотрел в паспорт, потом на меня, снова – в паспорт, и снова на меня. «Ладно – Говорит. – Подойдем к проблеме с другой сто­роны. Ты, случайно, не знаешь, чей это паспорт?» «Какой паспорт?» «Этот» (Показы­вает мой паспорт). «Этот – мой!» – Говорю. «Вот и бери, – го­ворит, – раз твой», поворачивается и уходит. Беру паспорт. (Хотя не я на фотографии). И тоже ухожу. А куда идти теперь, толком не представляю. И нервный тик заработала: то и дело достаю пас­порт, и долго-долго смотрю на фото­графию чьей-то задницы, хо­зяин которой может быть добрым, отзывчивым человеком, в данный момент где-то сейчас ходит, и не знает, что его зад­ница вместо моего лица вклеена. Обидно, но не плачу, только сильно злюсь. Правда, тут же себя одергиваю: не ты на фо­тографии и не ты, на­плюй, живи себе дальше, как ни в чем не бывало. И только собра­лась, как сообразила: надо было еще до всей этой истории с пас­портом бе­жать в милицию писать заявление, мол, вы тут прохлаж­даетесь, а там паспорт от одного человека, а задница в паспорте от со­вершенно дру­гого человека. Правда, в данный момент уже поздно: я с ним две недели проходила. Кто мне теперь поверит, что это не я на фото­графии?..


«Нонеоматеренное»

Олег Неустроев

Глеб стол накрыл на одного. Он приготовил отбивную, и соус к ней, и зелень, и салат. Сверкали на столе фужер и рюмка, столовый нож блестел. Салфетка белая лежала у тарелки. Открыл балкон, портьеру сдвинул, – прохладно стало и светло. Все как любил всегда и делал он.

И этот день такой, как все. Менялись мысли в опьянении привычно: купить белье, костюм, рубашку, галстук, туфли и носки. Оставить книги сослуживцам, кассеты, диски раздарить. Он думал о себе со стороны: как будто тот умрет, кто за столом сидит и пьет, не тот, кто думает о нем.

Воображение его остановиться не могло. Вот комната пустая, три табуретки в ряд, на табуретках гроб. В гробу, в костюме новом, в рубашке свежей, галстуке, носках, серьезный мертвый Глеб: большая голова, как у мертвецов всегда бывает, и бледное лицо. Все бесконечно и неловко, прощание напрасно. И все опять не то, опять со стороны – такое детское желанье посмотреть.

Разволновался Глеб и выпил – дыханье водки ощутил и, чуть помедлив, закусил, кусок отрезав отбивной и обмакнув в острейший соус, – теперь уж все равно.


«P.S.»

Антон Никитин

…Первым делом он мне позвонил, попросил приехать. Я приехал на выходные, удивился – отец трезв был, молился беспрестанно, а на следующий день после моего приезда пошли мы вместе с ним в дом моих бабушки и деда. Заходим: он впереди икону несет, я сзади испуганный, ничего понять не могу. А мама как будто знала: стоит на крыльце, лица нет. Отец сразу ей и говорит: «Прости меня, Наташа, ради Христа, сил моих нет, грех давит», – упал на колени и заплакал. Я же, увидев это, еще больше оторопел, да и сам не выдержал: слезы брызнули, давай батю успокаивать, а сам сопли глотаю. Тут и мамка к нам бросилась, видимо, материнское сердце не выдержало.

В общем, стали они снова вместе жить. Отец вновь за работу взялся, пить отказался наотрез. А мама, наоборот, часто стала к бутылке прикладываться, – все молчаливей и молчаливей становилась. Так два года прожили. И вот, в позапрошлом году получаю я диплом о высшем образовании, а на следующий день новость приходит – убила мама отца, ночью ему на сердце ту самую икону положила, и кухонный нож по самую рукоятку в нее вонзила, даже не знаю, откуда силы у нее такие взялись. Отца схоронили, а матери еще долго сидеть…


«Знакомство с семейством Отченашенко»

Владимир Никитин

...Чуть поодаль в лёгком платье курила девушка. Ткань облегала её стройную фигуру. Длинные светлые волосы развевались. Она постоянно пыталась их удержать, но ничего не выходило.

Стал накрапывать дождь. Девушка лишь глянула не небо. Капли падали на её лицо, словно слёзы. Я поймал себя на мысли, что мне хочется силой прижать её к себе и долго-долго не отпускать.

После скучной конференции, на которую я был приглашён как фотограф, снимающий таблички на столе с фамилиями, мне захотелось её сфотографировать, воплотить тот кадр, что уже родился в мыслях. Я поднял камеру, и раздался лёгкий щелчок. Она повернулась. Её лицо закрывали большие очки. Мне оставалось любоваться её выразительными губами и представлять, как мы целуемся под дождём. Но вместо этого я сказал:

– Такие очки идут только при одном условии.

– Каком же? – спросила она.

– Когда у девушки такие губы.

Она сняла очки. И я потерялся в светло-голубом цвете её глаз, словно птица, которая растворилась в небе.

– Разве язык нужен не для того, чтобы скрывать свои мысли? – она улыбнулась.

– Я хотел бы вас сфотографировать…

– Кажется, вы не поняли, насчёт языка. Вы продолжаете говорить правду о своих желаниях.

Я замолчал на секунду. Чуть улыбнулся, опустил глаза.

Захотелось сказать про Бальзака, как он восхищался атласной аристократической кожей куртизанки Империи… но что-то меня сдержало.

Или не сдержало.

– У вас прекрасная кожа.

Она вздохнула, как будто устала спорить. А потом сказала:

– Мы можем доехать до Воробьёвых гор. Правда, зелени ещё мало, да и тускло, – она смотрела в сторону, словно не хотела встречаться взглядом. Прядь волос снова упала ей на лицо. Она даже не двинулась. Стояла, отрешившись...


«Храм Витберга»

Евгений Никифоров

Чей-то комод стоял в пустыне.
Близ него встречались люди,
Пути-дороги расходились.

Никто не забирал комод, не увозил домой.
Громада корни уж пустила,
Покрылась камнем – как скала.

Одаривал всех тенью и прохладой камня.
Благословенным стал,
Курганом стал.

Покоится в нём царь царей, земного шара председатель.
Комод стал обрастать легендами,
Пел ночами сказки, пугал детей, шутливо.

Но старые дороги забылись, позабывались и цари.
Комод, с надеждой, всё продолжал одаривать нас тенью.
Всё напрасно – один стоит теперь в пустыне.

Ещё ходят слухи, что кто-то
Увёз комод домой.
«Фантасмагория в городе Сомерсета Моэма»

Даша Николаенко

 От рождения мы – куски пластилина. Их раздают без системы, без предрассудков нашим матерям. Кому-то попадает в руки грубый кусок чёрного, кому-то – мягкий и приятный на ощупь кусочек солнечно-жёлтого пластилина. Кому-то повезло, а кому-то не очень. Что же делать?

Можно выкинуть твёрдый кусок пластилина в окно, можно оставить всё, как есть, и больше никогда не притрагиваться к тому, что неприятно. Можно попробовать помять его в руках, попытаться сделать из него что-то мягкое и податливое. Можно попытаться подуть на него теплым воздухом, слепить нечто прекрасное. Можно придать ему иной оттенок чёрного, чёрного благородного, тёплого чёрного.

От рождения мы – куски пластилина. Их раздают без системы, без предрассудков нашим отцам. Кому-то попадает в руки грубый кусок чёрного, кому-то мягкий и приятный на ощупь кусочек жёлтого цвета. Отцы решают, лепить ли солнце или тучу. Мять ли его грубой мужской силой или мягким отцовским прикосновением. Оставить ли его наедине со своим чёрным цветом или перекрасить в яркий жёлтый. Что же делать?

Каждый сам для себя решает, что сделать с куском доставшегося ему пластилина. Каждый сам решает, будет ли он любоваться тонкой фигурой, или взирать на уродливый комок.


«3 минуты»

Никита Николаенко

...Просматривая рекламные журналы, я обратил внимание на одну организацию – их объявления были повсюду, – которая предлагала работу за рубежом, в том числе, и в Англии. А как с визой? – поинтересовался я, позвонив им, – я ранее не был в Англии, и Шенгенской визы у меня тоже нет. Это ничего, – ответили мне. Мы Вам поможем собрать необходимые документы и подготовим к собеседованию в посольстве. Велика вероятность, что Вы пройдете. Стоить наши услуги будут полторы тысячи долларов, вместе с билетом туда и обратно. Тысячу двести Вы отдадите нам, а триста – нашим партнерам по прилете в Лондон. По Вашему уровню работы, конечно, не будет, только рабочие специальности, в основном, работа на полях, но сумму, которую мы с Вас возьмем, Вы легко заработаете там за месяц. Как у вас с языком?..


«Английские впечатления»

Саша Николаенко

Один маленький человечек, Виктор Иванович Шёпотов, с грустными щеками и такой начищенной лысинкой, что в ней отражались лампочки, преподавал в Строгановском художественном училище рисовальные курсы.

Шёпотов был похож на старый пиджак, криво висящий на узких плечиках, и любую одежду умел носить так, точно в ней никого не было.

Рукава болтались на Шёпотове, как на пугале, локти были обмётаны дырками, низ жалко смят. Брюки висели на нём огромными складками, облепленные холстовыми нитками.

Рисунки он поправлял неуверенно, возражал шёпотом. В буфет не ходил. Пил чай с баранками на тумбе, в углу за мольбертами.

Его неуверенные движения и слова, и весь он сам (тоска, тоска!) был как стёртый ластиком неудачный набросок.

За это его прозвали «Пиджак».

Когда Шёпотов шёл по коридору, про него говорили: «Пиджак идёт».

Когда Шёпотов болел, говорили: «Пиджак заболел».

Если бы Шёпотов повесился от этой безнадёги, про него бы сказали: «Пиджак повесился».

«Дурак Пиджак».

И только глаза Шёпотова, растерянно прятавшиеся за роговой мутной оправой, всегда заляпанной пальцами, были удивительно прозрачного синего цвета.

Но никто не смотрел Шёпотову в глаза, и вообще, во всём мире до этого мятого скучного Шёпотова никому не было дела...


«Небесная канцелярия»

Анастасия Никульшина

Я забуду чужие рассказы –
Верить им просто нет больше сил.
Я люблю тебя, мой сероглазый,
Как никто никогда не любил.

Я грущу, если нет тебя рядом,
Снова небо о встрече молю.
Я люблю тебя, мой ненаглядный,
С каждым днем все сильнее люблю!
«Ты меня не пугай разлукой…»

Александр Нинидзе

...Бывает, что декорации рушатся, особенно в молодости. Утреннее вставание, завтрак, 6 часов на лекциях или в конторе, обед, домашние хлопоты, еда, сон, и так всё, в том же ритме, в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу, но вскоре сценарий рушится вместе с падающими декорациями и всё начинается с усталости, подсвеченной удивлением. Именно тогда возникает глухое чувство отстранённости от всего, что до последнего момента являлось такой прочной гарантией для права на собственное существование: происходит своеобразное “зачатие” аутсайдера в недрах самого сущего, которое выражается в жестах относительного беспорядка. Как бы то ни было, подобное состояние аутсайдера предоставляет уникальную возможность обрести фундаментальный критерий, который никак нельзя охарактеризовать как негативный: не создавать схемы, жесткие правила и нормы, что не исключает при этом внутреннюю дисциплину, вне которой невозможно никакое преображение. Подобное поведение не есть олицетворение противоречивости, а некая попытка держаться подальше от фальшивой логики, социальных этикеток, которые не только другие, но и мы сами навязываем себе из-за несостоятельности перед преданностью и свободою...


«Аутсайдер»

Рустам Ниязов

...От этого рассказа плечи бедного Шаира затряслись еще сильнее, слезы прямо брызнули из глаз. Где-то краешком все-таки скользнула мысль о том, что происходит что-то неладное с ним, что нельзя так плакать и убиваться от рассказов первого встречного человека… Но, не мог ничего поделать с собой.

Неуемная старушка, покряхтывая и поскуливая, выдавала рассказ за рассказом о своих бедных сыновьях. И чем больше просил шаир рассказывать о ее сыновьях, тем жестче и сильнее становился ее голос. От былого скуления не осталось и следа. Зато в голосе появились странные рычащие звуки, как если бы она объелась сорной травы шафран, и у нее разболелось горло.

И чем больше плакал бедный шаир над ее горем, тем больше слабел. Он уже не пытался подняться на ноги, он обливался слезами, чувствуя жжение в глазах и жажду.

Когда взошла луна и осветила разрушенный храм, у стен которого они сидели, у Зарпы возникло смутное, едва тлеющее желание посмотреть на свою мучительницу, так не вовремя подвернувшуюся на дороге. Все-таки с трудом смог повернуть голову… О, увиденное напугало его настолько, что у него мигом просохли слезы...


«История о том, как веселый шаир разучился смеяться»

Инесса Новак

…Буддийский монастырь в Тибете. Ночь. Саша лежит на циновке в глубокой коме. Постепенно она выходит из этого состояния. Поднимается, все тело у нее болит. Она выходит к берегу водоема. Ложится на землю лицом вниз. Плачет. Сотрясается в рыданиях. Встает, идет вдоль берега. Весь ее вид выражает глубокое отчаянье, она шатается, сутулится. Снова падает лицом вниз. Плачет до исступления. К ней подходит Сю Минтан. Садится рядом. Ждет пока она успокоится.

 

Сю Минтан: В тебе слишком много воды. Тобой управляют эмоции.

 

Саша, поднимаясь: Ты считаешь, что я должна научиться управлять своими эмоциями?

 

Сю Минтан: Ими нельзя управлять. (Пауза) Оба смотрят, как по поверхности озера скользят волны. Саша успокаивается.

 

Сю Минтан: Позволь своим чувствам и эмоциям скользить по поверхности подобно этим волнам. Не задевая тебя глубоко. В глубине всегда должно быть спокойствие.

 

Саша: Знаешь, когда я оказалась там, я была как дух – я не могла бы сдвинуть с места даже иголку. Но я могу вселяться в людей, влиять на их мысли, вынуждать их делать, что я хочу. Я могу изменить ход вещей.

 

Сю Минтан, раскатисто смеясь, показывает ей на купол неба, там сияют огромные звезды: Что ты можешь изменить в нем? Ты – все еще человек, ты плачешь, кичишься своими несуществующими достоинствами, ты не можешь изменить себя. Что ты можешь изменить в звездном небе?

 

Саша: Но ведь я изменила ход своей жизни, я изменила свою судьбу!

 

Сю Минтан: Чью судьбу ты изменила? Ты здесь. (трогает ее рукой) Я здесь. (трогает себя) Мы были здесь несколько месяцев назад. Ничего не изменилось. Саша обиженно вскакивает и убегает вдоль по берегу. Он смеется ей вслед…


«Жизнь после жизни (Другая жизнь)»

Ольга Новикова

Произведение Валерия Петровского «Перед осенью лето…» заинтересовало, главным образом, своим жанром. Автор определяет его как новеллу. Жанр новеллы нехарактерен для русской литературы. Употреблять этот термин как синоним рассказу представляется некорректным. Поэтому, когда автор называет своё произведение новеллой, это, безусловно, вызывает определённый интерес. Однако в действительности оказывается, что это и не новелла вовсе. Здесь нет острого сюжета, нет неожиданной развязки, характерных для указанного жанра. Это, скажем так, некие размышления-воспоминания, которые автор представляет читателю. Но с какой целью? Познакомить со своей личностью? Вряд ли, так как нет уверенности, что автор пишет о самом себе. Да и повествование настолько размыто, что не являет собой какое-либо целостное представление о герое (авторе?). С какой же целью? Представить какую-нибудь поучительную историю, которая заставит нас, читателей, задуматься над той или иной проблемой нашего бытия? Тоже нет. Здесь дан некий фрагмент из жизни героя, над которым даже он не задумывается, эпизод, случившийся с ним однажды и просто прошедший мимо, оставивший лишь тень воспоминания. Может, автор хотел, чтобы читатель соприкоснулся с прекрасным миром искусства, прочитав это произведение? Тоже вряд ли, потому что данная новелла малохудожественна. Она не даёт ощущения красоты и гармонии...


«О новелле В. Петровского «Перед осенью лето…»»

Игорь Новинов

    Есть некая критическая точка,
переходить которую не след,
к ее расчету аргументов нет:
родится сын, когда в расчетах дочка.
    Вот потому и стих, и проза
так сжаты в скулах языка.
    При восемнадцати мороза
не стынет Яуза-река!
«Золото в звездах»

Валерий Новожилов

Я не могу понять и объяснить
Ни эту жизнь, ни поворот дороги.
Прислушиваюсь, что там шепчут боги,
Чтобы хоть как-то можно было жить,

Чтобы хоть как-то радоваться мне,
Что первый снег намылился и выпал,
Что я живой и что немного выпил,
И умиляясь искренно вполне,

Кого-то фамильярно обнимаю
И вижу: все тревоги – пустяки!
И вот уверен: что-то понимаю,
Пишу, но получаются стихи.
«Ночное время года. Памятники письменности града Горького»

Леонид Новожилов

– Пожалуй, Оленька, я не соглашусь с вами в том, что стиль Набокова такой уж оригинальный. Конечно, никто из русских прозаиков до него так не писал, но и в Европе, и в Америке такая манера письма давно уже не была новинкой... Француз Пруст, ирландец Джойс, англичанин Лоуренс, американец Андерсон – вот кому он подражал, и у кого он учился... Не забывайте, милая моя, что Набоков мог читать этих авторов в подлиннике, а кроме того, он ведь четыре года изучал западную литературу в Кембридже... Хотите ещё вина?

– Нет, спасибо, я и так уже...

– Отвлечённый психологизм, кружево рефлексий и чувствований, история не человека, а его души – всё это являлось сутью одного из главных направлений в тогдашней западной литературе... А вы заметили, Оленька, что в произведениях Набокова не хватает мощного стремительного движения, сильных страстей, решительных безоглядных поступков, настоящей любви, живых полнокровных людей, подлинно глубоких мыслей? Всё это заменено вялыми тенями и ироническими парадоксами... Садитесь поближе, здесь вам будет удобней...

– Мне кажется, Павел Эдуардович, что, наоборот, именно такой стиль помогает Набокову лучше показать людей. Его аллегории, его яркие необычные описания предметов и пейзажей насыщены психологизмом, наполнены особой диалектикой души... Наверно, уже поздно, мне пора...

– Да нет, время ещё детское... Надо понимать, Оленька, что когда Набоков в своём повествовании стремится удивить читателя, показать вещь или идею странной, изъять её из привычного контекста реальной жизни, тем самым он этими красотами стиля, разветвлёнными, форсистыми описаниями предметов и природы маскирует существенные пустоты в своём творчестве, а именно – мелкотемье, бездуховность и нелюбовь к людям... Какая прекрасная кожа!..

– По-моему, вы не правы! Как можно... как можно автора «Машеньки» и «Других берегов», этих... этих удивительных романов, наполненных искренней любовью к России, обвинять в бездуховности!.. О боже!.. Подождите, вы так сломаете застёжку! Дайте, я это сделаю сама...


«Смешные рассказы»

Ирина Ногина

...Это было время, когда подарки вручены, последние приготовления окончены, и когда волнительное предвкушение уже достигает той степени, которая не позволяет отвлечься ни на что, кроме ожидания.

В такое время мы носимся по дому и подолгу рассматриваем новогодние украшения, мы выходим на короткую прогулку, чтобы замёрзнуть и потом с ещё большим удовольствием войти в тёплый дом, мы ведём легкомысленные беседы, замираем перед телевизором, поправляем причёски и освежаем макияж, мы съедаем по лишней порции любимых салатов и выпиваем по лишней чашке кофе.

В эти воодушевлённые минуты мы смотрим на окружающие нас предметы, многие из которых давным-давно перестали замечать, с особой пристальностью, словно пытаемся разглядеть в них потаённые свойства, словно пытаемся понять их нераскрытое предназначение.

В конце концов, мы добираемся до самих себя и посвящаем несколько минут самокопанию – больше даже не от внутренней потребности, а скорее следуя регламенту года, словно другого времени для этого не предусмотрено.

Мы садимся в кресло, чтобы посмотреть на ёлку, и начинаем фантазировать, чем заняты сейчас тысячи других людей: кто-то спешит, кто-то успеет, кто-то разочаруется, кто-то признается в любви, кто-то напьётся, кто-то очень скоро уснёт, кто-то впервые увидит салют, кто-то замёрзнет, кто-то закурит, кто-то подбросит поленьев в камин, кто-то будет водить хороводы, кто-то поцелует кого-то, не открывая глаз, кто-то поцелует кого-то с содроганием, кто-то объестся и будет стонать, развалившись на диване, кто-то будет злословить, кто-то будет смеяться.

И потом мы обязательно приходим к мысли о том, где бы мы хотели оказаться ровно в эту минуту год спустя, и затем: где бы мы хотели оказаться спустя десять лет в эту же минуту. И очень хочется знать, о чём тогда мы будем думать, и мы даём себе слово обязательно запомнить...


«Остановка»

Руслан Нурушев

…Однажды Гильгамеш отправился к Морю – он мечтал увидеть его еще, наверно, с детства, с рассказов отца, привыкшего видеть воду лишь в колодце и однажды потрясенного зрелищем бесконечной водной глади, раскинувшейся перед ним, когда вместе с караваном ездил продавать шерсть в прибрежные селенья. Гильгамеш хотел видеть Море, но путь ему преградил Кара-Даг, горный перевал, – ощетинившись неприступными, почти отвесными скалами и вековыми ледниками, разверзнув под ногами непреодолимые пропасти и расщелины, он не пускал Гильгамеша дальше. Вообще-то, Гильгамешу говорили, что Кара-Даг неприступен, что еще никому не удалось преодолеть его, к тому же в этом не было и нужды, – двадцатью милями северней проходила Царская Тропа, проход к Морю, которым и шли многочисленные караваны, туда и обратно, в богатые приморские города, – но Гильгамеш был человеком упрямым и не хотел сворачивать к Тропе, так как твердо решил для себя, что пройдет к Морю здесь и только здесь – напрямую через Кара-Даг. Недели две он не отступал и все пытался пробиться через перевал, найти хоть какую-нибудь тропку, но горы были неприступны и лишь смеялись над ним, что вконец разозлило Гильгамеша, и он дал тогда клятву на крови и хлебе, самую страшную клятву его рода, что будет он проклят и землей, и небом, ежели пройдет он к Морю иным путем, чем через Кара-Даг. И он остался жить у его подножья: построил хижину, укрывавшую его от ветров и дождей, охотился и собирал орехи в лесах предгорий, ловил рыбу в близлежащем озере, а по ночам, сидя у костра, смотрел на звезды, среди которых уже не было его звезды, смотрел и о чем-то, казалось, думал, но это только казалось – он просто с детства любил звездное небо. Гильгамеш знал, что ему не преодолеть перевала – у него ведь нет орлиных крыльев, – но он знал и другое: ничто не вечно, даже горы, и он просто ждал – вечность оставалась в запасе у него, а, значит, он все равно выйдет к Морю – когда-нибудь.


«Сказки о Бессмертном»

Виктор Нюхтилин

ВНИМАНИЕ! Автор данной книги без всяких шуток категорически не рекомендует ее читать убежденным буддистам, мусульманам, ортодоксальным христианам, евреям, марксистам, атеистам, русофобам, членам религиозных группировок любого толка, обладателям научных степеней и просто крупным специалистам в областях естествознания или гуманитарных наук, а также тем, кто уже все про все знает и не хочет знать ничего другого. Данное предупреждение необходимо сделать не только потому, что содержание нижеследующих текстов может показаться им наивным, ошибочным или возмутительным. Оно может показаться им кощунственным, то есть оскорбляющим их чувства или устои. В какой-то мере, читатель, (если ты сейчас читаешь эти строки), в твоей жизни уже и так произошло достаточно знаменательное событие – ты держишь в руках уникальную в своем роде книгу, которую практически никому нельзя читать. Если ты принадлежишь к одной из вышеперечисленных категорий населения, то на этом и остановись. Есть рубежи в жизни, достигнув которых, опасно пытаться развивать успех дальше. Это как раз тот случай.


«Мелхиседек»
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.11: Лачин. Три русских стихотворения об Ульрике Майнхоф (рецензия)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!