HTM
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 г.

Авторы

Беседы об истории религий

...Правды для всех нет и никогда не будет. Ибо всякий из нас «обманываться рад», если находит в этом какое-либо удовлетворение. Низвергнув религию как одну из крупнейших иллюзий рода людского, мы не принесём человеку блага, но только осиротим его, вырвем ему сердце. Можно хотеть избавить общество от «опиума для народа», как этого хочет Александр Невзоров. Но лучше – просвещать его, давать знания. Только так, через собственный анализ и понимание предмета иррациональное в человеке начнёт обретать предметные контуры. Ибо иррациональное – не есть нечто аморфное и непознаваемое, как учили философы и богословы прошлого, но лишь вопрос правильного угла зрения и старания.

И это не вопрос правды. Правду не трудно заявить. Это уже делали до нас, по многу раз и с достаточной степенью убеждённости. Повторим ещё раз и более откровенно. Религия, в общеизвестном нам исповедании, давно и основательно разоблачена. То есть разоблачена в той её форме, как она представлена нашему взору церковной традицией. Однако требовать признания этого факта во всей его полноте, то есть от каждого из нас, ошибочно. На это есть две причины:

Первая. Наиболее экзальтированная часть общества при любом раскладе всегда будет стоять на своём. Это заложено в природу. Как говорят невоспитанные граждане: «хоть кол на башке теши» – бороться с предубеждениями бесполезно. Тем более что подлинное человеческое существо зреет изнутри, растёт на собственных открытиях и учится на собственных ошибках. Это грубая реальность.

Вторая. Мы живём в правовом обществе, а его устои скреплены не только государственными законами. Важна сама по себе и чувственная, мистическая сторона человеческой реализации, которую вот так вот, юридически, обуздать трудно. Её влияние на прозябание человека весьма велико. Кажется, бо́льшая половина человечества ощутимо чувствительна к такого рода психо-феноменам. И они в каждом из нас проявляются по-разному. Толчком в экзальтациях часто оказывается случайный стих из Писаний, слово пастыря, даже вдохновение формой полевого цветка или безбрежной далью океана. Но с практической реализацией этой потребности пока лучше всех справляется как раз именно организованная община, церковь, в какой бы цвет она ни рядилась – христианский, мусульманский, сатанинский, еретический.

И сразу возникают вопросы. Человек-то ведь не только многогранен и архиумён, но и на удивление нелеп и несовершенен. Как угодить всем желающим? Какой, например, должна быть современная церковь, чтобы оставаться востребованной для столь небезупречного человеческого существа? Чей рецепт из огромного множества правильный? К кому пойти молиться? Или, вот такой наивный вопрос, вывернувший всю душу православного богослова – должна ли нынешняя церковь следовать традиции изначальной христианской общины времён первоапостолов? Или правильнее всегда быть в тренде своего времени, признавая за благо систему парового отопления в храме и улётный айфон в потайном кармане пастырского облачения?

Наши расследования не повлияют и не изменят человека верующего. Если вера крепка, никакая сила не отвратит его с выбранного пути. И это хорошо. Но если найдётся и тот, кто прислушается к нашим безжалостным свидетельствам, камня на камне не оставляющим от учения церкви, то это тоже хорошо. Зачем-то же было сказано в Откровении: «Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»?..


«Исцеление знанием и верой»

Бо-Мы

...Однажды утром я проснулся с ощущением, что жить мне незачем. Я смотрел в окно на железнодорожную линию и серую ограду находящегося за ней завода и не понимал - как и зачем мне жить дальше? И всем остальным людям - зачем? Тогда я еще посещал художественную школу и спортивную секцию… И вот я понял, что не могу больше этого делать. Конец детства наступил внезапно, как инсульт. С тех пор каждый день я слонялся по улицам, родители же были уверены, что я на занятиях. Они продолжали оплачивать мое обучение, я рассказывал им о своих вымышленных достижениях и неудачах. Ситуация была безнадежной, и я видел для себя лишь два выхода - покончить с собой или уйти из этого дома. И то, и другое пугало своей необратимостью, хотя сейчас я понимаю разницу этих двух путей… Несколько раз я пытался повеситься, но в последний момент инстинкт самосохранения пересиливал, и я обрезал и выкидывал петлю. Огромное удивление у меня вызывал тот факт, что остальные люди, похоже, жили себе спокойно, даже и не подозревая о том, что жизнь их пуста и бессмысленна. Так я стал обладателем тайны...


«Желтый мир, Красный мир»

Анна Бабинова

Альфред Нобель, шведский физик и инженер, умер в 1896 году, завещав распределять доходы от его вложений ежегодно в виде премий «тем,  кто в течение предыдущего года принёс наибольшую пользу человечеству». В завещании Нобеля указывалось пять направлений: физика, химия, физиология и медицина, содействие установлению мира во всём мире и литература.

Нобелевская премия по литературе, как и по остальным вышеперечисленным направлениям, была присуждена впервые в 1901 году. Человеком, первым получившим эту премию, стал поэт Рене Сюлли-Прюдом (1839–1907). В то время он был широко известным в академических и литературных кругах, ро впоследствии ситуация изменилась, и теперь о нём мало что известно даже на его родине, во Франции. Помимо получения первой в истории Нобелевской премии в области литературы, он также основал премию для молодых французских поэтов.

У поэта была сложная жизнь. С рождения у него была серьёзная болезнь глаз, и из-за этого ему пришлось отказаться от карьеры инженера. Публиковаться он стал с 1865 года, и сразу заслужил признание во Франции. Через пять лет, буквально в течение нескольких дней, умирают его мать, дядя и тётя. В том же 1970 году начинается франко-прусская война, и Рене идёт добровольцем в армию. Во время осады Парижа у него произошло значительное ухудшение и без того слабого здоровья: у него отнялись ноги...


«Рене Сюлли-Прюдом»

Феликс Бабицкий

...Академик бесцельно переходил из зала в зал, пока не остановился перед своей любимой витриной с египетскими саркофагами. Странно, отчего это приятели-фараоны показались ему сегодня не такими уж безобидными, как обычно? Видно, фантазия от переживаний разыгралась. Вот и шаги чьи-то вдруг почудились. Он резко обернулся, но так никого и не заметил. Даже обошёл вокруг стеклянного склепа – на всякий случай. Но полутёмный зал был пуст, если не считать фараонов, невозмутимо возлежавших в своих саркофагах.

«Да, вот уже и чертовщина всякая мерещиться начинает. Стареем. Может, и впрямь на покой пора. Только будет ли он, покой этот? Разве что – Давидян опасливо покосился на витрину – ТАМ…».

Максим Львович присел на стоявшую в углу табуретку.

«Это конец, – словно о ком-то другом подумал он. – Был академик Давидян и не будет его. Была славная династия, хранившая в этом доме тайны веков, и кончилась. Но что, в сущности, династия, когда рушится цивилизация, которой мы служили? Нас ведь никто никогда не решился тронуть лишь потому, что знали: не царю служим, не Сталину с Брежневым, а великой империи, которой принадлежат эти сокровища, эти тайные знания.

Но нет больше империи. Есть господа, рыщущие среди её обломков, чем бы ещё поживиться. Кто-то свечной заводик хапнет, кто-то газовую трубу за вентиль ухватит, а кому-то тайны веков подавай. Да на что им эти тайны? Чтобы править? Как же, будут они править! Не умеют, не научились ещё. Да и научатся ли когда-нибудь?

Где же, все-таки, коты?».

– Если бы вы сами меня пригласили и спросили про котов, я бы все рассказал и отдал, – услышал он вдруг чей-то негромкий голос.

Академик почувствовал, как вдруг заледенел позвоночник. Перед ним стоял очень бледный незнакомец в разорванном белом свитере в бурых пятнах и с огромной запёкшейся раной на лбу...


«Тайна зелёных котов»

Анастасия Бабичева

Шагая, снег сыплет, можно
концентрироваться на разных расстояниях
по очереди на отдельных снежинках, точно приковывать
внимание к нескольким точкам в пространстве:
та что ближе холодная и менее удобная,
та что дальше удаленная и даже приятная.
 
Живя, время идет, лучше
концентрировать внимание по очереди на
более далеких воспоминаниях чтобы
сознание настоящего сохраняло покой.
 
Однако зная что и видение и припоминание
конечно же личные иллюзии.
«Стихотворения Б. С. Джонсона (пер. с англ.)»

Евгения Багмуцкая

Я даже мельком, тайком в ту сторону, где ты – боюсь иногда смотреть,
Бог разделил – справедливо, поровну, но почему-то отрезал треть,
И если ты еще раз приблизишься – я стану слишком, совсем больной…
Пусть хоть все ночи во сне привидишься.
Но только, слышишь, не будь со мной.

Не будь со мной даже взглядом бархатным, рукой в ладони – легонько сжав,
Случайной встречей не стань, обманутым другой не будь, от неё сбежав
Ко мне – укрыться, забыться, вытерпеть. Не будь мне другом, не будь совсем.
Дай мне тихонько, без боли выгореть.
И без тебя до хрена проблем.

И ты, конечно, не мне – пророчество, не для меня – аромат виска,
И то, что мне тебя очень хочется – еще не повод тебя таскать
С собой в кармашке над грудью тайною, копить монетами каждый вздох,
В конце концов, я совсем случайная.
И ты, конечно, совсем не Бог.
«Табу»

Сергей Багров

...Стояла весёлая осень с золотыми возами хлебов, отвозимых с полей к овинам, сытым мычаньем коров и летящим тенётником над проселком. Сови́нское утопало в широком разливе осыпающихся черемух. Просвечивая листву, солнце торжественно поднималось, обещая и нынешний день переполнить праздничным светом.

В предощущении встречи с роднёй Борзенин был бодр и весел, в каждом встречном видел занятного человека, с кем хотелось поговорить. С языка его радостно, как рябки, слетали приветливые слова.

– Нюр! – кричал он с телеги высокорослой с мужскими плечами, в мужском картузе жене охотника Дорофея, возвращавшейся с ягодами из леса. – Э́ко ты рано встаёшь! Неужто так много брусницы, что цельну корзину успела набрать?!

Нюра, баба проворная на язык, при виде весёлого возчика, чуть корзину не обронила.

– Ягод много, – сказала о ягодах, хотя думала о другом, – берём их всижа́чку, а то и влежа́чку! – И, перебито вздохнув, показала охотничьим картузом куда-то вдоль улицы к дальним посадам. – А ты почему не с семьей? Неужто сбежал?

Галактион не понял вопроса и рассмеялся:

– Ничё не сбежал! Из волости еду! Как видишь, к семье!

Возле большого поповского дома, где находился сейчас сельсовет, над крышей которого трепетал красный флаг, возница увидел пасечника Никиту, дряхловатого, с голеньким черепом старика, который, завидев его, вместо того чтобы с ним поздороваться, вдруг встрепенулся и сиганул по целой траве куда-то к сараю.

– Дедо! – позвал его, было, Борзенин. Но тот не откликнулся. «Странно», – подумал Галактион и, придержав коня, вновь разглядел проворного старикана, который стоял за углом сарая, выглядывая оттуда. Малолицый, с голой, как яйцо, головой, шустрый и неприметный – ни дать ни взять сам батюшка-подсара́йник.

– Иди сюда! Побеседуй! – позвал Борзенин, ибо знал старика, как дружка своего отца и поба́сника-частослова, кто в селе ни одной беседы не пропускал.

Пасечник только плечо повернул. Был – и не стало его. «Ничё не пойму», – изумился Галактион.

Больше того, у колодца с шатровой крышей, где несколько молодух и баб в сарафанах с цветами, едва поравнялся он с ними, даже попятились от него. А когда он сказал: «Здрасте, товарищи-девки!», так уставились на него, словно увидели смертника на телеге.

Однако совсем его одивил Василий Попов, хозяин самых красивых в Совинском хором, сосед по жилью, крупнолиций мужик, с подстриженными в кружок белыми волосами, кто был Борзенину первым другом.

– Здорово, Васюха! – махнул ладонью Галактион.

Васюха около дома колол дрова. Отставив топор, подошёл поближе к телеге.

– Ты, парень, кто? – спросил он, скованно улыбаясь.

– Василей! Ты что! Не узнал? Это я – Галаша Борзенин!

Василий отпрянул:

– Нет! Нет! Он – другой! Его нету теперь! Он уехал! И жена с ним уехала! И робёнки! И матерь с отцом!

– С ума вы тут все посходили! – рассердился Борзенин и, дёрнув вожжами, направил Графа к соседнему с деревянной утицей на князьке́ и белыми рамами пятистенку...


«Строгие рамки»

Алла Бажина

В комментариях к повести «Вий» в восьмитомнике 1984 года издания (М., «Правда») приводятся два высказывания об этом произведении. Одно из них принадлежит писателю И. Анненскому: «Гоголь вообще любил изображать средних заурядных людей, каков этот философ, – отметил критик, и заключил: – Гоголь с редким мастерством поставил в центр страхов именно этого равнодушного человека: надо было много ужасов, чтоб доконали они Хому Брута, и поэт мог развернуть перед своим героем всю страшную цепь чертовщины» (И. Анненский. Книги отражений. М., 1979, с. 214), но не пролил света на идею произведения, а второе – В. Г. Белинскому, который также не очень внятно высказался о повести: «Вообще надо сказать, фантастическое как-то не совсем даётся г. Гоголю…». Однако известно, что Николай Гоголь именно тот писатель, которому фантастическое удавалось как нельзя лучше. В чём же дело? Неужели великий критик этого не оценил? Это высказывание вызывает ощущение, что Белинский почему-то не на шутку смущён. Не тем ли, что так и не понял смысла повести? Возможно, Гоголь, говоря о том, что «останется загадкою для всех», не исключал из этих «всех» и Белинского. Ироничный и строгий, Гоголь скрыл истинное содержание своего маленького шедевра за фантастической, полусказочной формой, зашифровал его в многочисленных символах и намеках. Ему была совсем не безразлична судьба России, её народа; в повести «Вий» Гоголь возвысил голос против тех, кого считал губителями христианско-патриархального уклада жизни России. Как истый христианин и славянофил, Гоголь считал неприемлемыми для России те идеалы, которые возникли на Западе и нашли поддержку в известных кругах родного Отечества.

Знакомство с главным героем повести происходит в живописнейших декорациях малороссийского мира, изображённых в той непревзойдённой реалистической манере, которая свойственна, пожалуй, только Гоголю. Наивысшим выражением этой манеры стала повесть «Тарас Бульба», но «Вий» в сборнике «Миргород» стоит особняком...


«Так о чём же всё-таки повесть Н. В. Гоголя "Вий"?»

Евгений Базарофф

...Когда стрелка часов перебралась за двенадцать, я уже шёл к городскому пруду. За спиной висел рюкзак с дарбукой.

Мне кажется, нет ничего вкусней летнего города. Всё смешивается в нём невероятный коктейль: запахи травы и цветов, гудки машин на перекрёстках, улыбки девушек, идущих навстречу. Летом всё приобретает объём, все чувства. Всё кажется неслучайным. Вот и у меня сейчас было странное предчувствие чего-то важного. Такое бывает обычно в новогоднюю ночь, когда все обязательно верят в чудо. А мне это кажется глупым, в детстве я даже специально в полночь старался ни о чём не думать, когда все пили шампанское.

Маша уже ждала меня. Задумчиво дёргала струны, сидя прямо на каменных ступеньках возле воды. Увидев меня, она сощурилась и улыбнулась.

– Привет. Вот, подумала, что стоит поиграть на улице. Мы же так много репетировали.

– Хорошая идея. Давно хотел попробовать.

Неподалёку был переход, ведущий на другую сторону пруда. Это было своеобразное культовое место для уличных художников, музыкантов, всяких творческих неформалов и всех, кто более или менее причислял себя к ним. Придя сюда, вы могли ненадолго почувствовать себя творческой личностью, бунтарём, даже если держали кисточку последний раз в детском саду. Здесь повсюду были надписи вроде «Цой жив!», «Последний герой». А на одной из стен был нарисован большой и грустный портрет Цоя, сделанный чёрной краской. Он смотрел на проходящих мимо людей и, казалось, хотел что-то сказать, но не мог.

Туда мы и пошли...


«Полынь и Надежда»

Эдуард Байков

...– Какие в современной России, на твой взгляд, можно выделить литературные направления, течения?

– Мейнстрим. Литература, которая группируется вокруг толстых журналов и литературных газет. Якобы серьезная литература. Она мало кому нужна. Есть спрос на развлекательную литературу, остросюжетную беллетристику: шпионский детектив, приключения, фэнтези, мистику.

Я стал писать боевики, триллеры, и меня стали издавать и даже платить гонорары. А написал бы я социально-психологический роман, меня бы никто не издал. Издательства валятся. Пусть публика дура, но она хочет развлечений и такие писатели как я, остросюжетники, ей это дают. Но и в боевики, я в этом убежден, надо вкладывать глубокие мысли и идеи, хоть толику знаний. Научных, исторических, культурных, духовных.

– А ведь нынешние издательства могут потребовать от автора экшен, драйв, динамизм. Вампиров, катастрофы, апокалипсис. Ты как автор соблюдаешь установки, которые, к примеру, разработало издательство «Крылов»?

– Это – обязательное условие, иначе не издадут. Приходится соблюдать их требования (в «Эксмо», кстати, практически то же самое). Именно из этого обстоятельства происходит такой феномен, как литературное наемничество. Я – литературный наемник. Что закажут, то и пишу...


«Эдуард Байков: "Я – литературный наёмник. Что закажут, то и пишу"»

Вадим Бакуменко

...Есть такие места, о которых не принято знать. Это не сделает тебя глупее в глазах кого бы то ни было. И люди в этих местах живут, о которых не принято знать. Потому что они не выступают на сцене, и не увидишь их по телевизору. Они ходят на свою убогую, необходимую всем нам работу каждый день, как ты ходишь в свой офис, в котором, по сути, нихрена не делаешь, и только проводишь время за компьютером по уши погрязнув в «игрушках», или пялясь на задницы секретарш. Кто знает, может быть, они ходят на свою убогую работу для того, чтоб ты нихрена не делал в своем офисе и пялился в компьютер или на секретарш и сотрудниц.

Люди, о которых я делаю попытку здесь рассказать, уходят на свою работу, где нет ничего вышеперечисленного. И они никогда не знают, увидят ли Свет.

Так же, впрочем, как и вы...


«Свет»

Юрий Балагушкин

...С другой стороны, казалось, будто они, хотя и приветствовали поезд, но всё же праздновали что-то своё. Или у города был свой праздник, и поезд ни при чём? Впрочем, кто знает, какие традиции могли быть в этом затерявшемся в просторах страны местечке?

Пассажиры с любопытством смотрели на украшенный перрон, веселящихся горожан. Вроде бы даже мелькнул памятник, обычный для вокзала, но в этот день разряженный.

Один человек, стоящий в тамбуре, наклонился и привлёк к себе девушку из толпы: «Похищаю тебя, ах! ах! Увезу далеко-далеко, да! да!» Но девушка испуганно вырвалась...


«Чудовище»

Виктор Балдоржиев

Мастерская души. Там мы встретились с ним,
Но при первой же встрече признали родство.
Пусть другой повстречается где-то с другим,
Как заблудшего брата обнимет его!

То размером, то рифмой призывно маня,
Русский стих зазывал меня магией слов.
Это Запад с Востоком вливались в меня:
Миларайба и Пушкин, потом Кузнецов…

Суета многолюдства… Я был одинок
В толчее лизоблюдства и низких интриг.
Каждый день был уроком и каждый урок
Будет память хранить, чтобы светлым был миг

Между прошлым и будущим, где на пути
Мастерская души, лучше нет мастерской.
Лишь один Вишняков туда может войти,
И звенеть и блистать самой верной строкой.

Но остался теперь в мастерской я один,
И над вымыслом плачу твоим, Михаил.
Годы нам добавляют морщин и седин.
Кто же братьев добавит, а братья нам – сил?
«Между прошлым и будущим»

Сергей Балябин

Вера в прогресс, религия прогресса пришла в этот мир в Новое время. Ни Средневековье, ни Античность не были знакомы с этой идеей. Философия Нового времени провозгласила идею прогресса во всех областях человеческого бытия: в науке, технике, политико-экономических и социальных отношениях, в этике etc. В том числе был провозглашён прогресс в художественном творчестве и искусстве. Давайте посмотрим, к примеру, что говорит один из апологетов новоевропейской философской мысли в своей статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года»: «Баснописец Крылов, предшествуемый Хемницером и Дмитриевым, так сказать, приготовил язык и стих для бессмертной комедии Грибоедова. Стало быть, в нашей литературе всюду живая историческая связь, новое выходит из старого, последующее объясняется предыдущим, и ничто не является случайно».

Таким образом, если мы утверждаем прогресс в художественном творчестве, то совершенно логично предположить: 1) менее ценное с художественной точки зрения при более раннем периоде создания, 2) развитие художественных форм и идей с течением времени от простых к более сложным и 3) возможность классифицировать художников в зависимости оттого, насколько они – по мнению того или иного критика – соответствуют данному этапу развития. Возможность, так сказать, выстраивать художников и поэтов по ранжиру.

Действительно, современное литературоведение утверждает развитие литературы от классицизма к сентиментализму, от последнего к романтизму и далее к критическому реализму. О последнем и «высшем» этапе в развитии художественного творчества – социалистическом реализме – сейчас говорить не принято. Соответственно, «ценность» того или иного художника определяется тем, насколько ярко он выражает идеи того или иного периода развития. И здесь мы вспомним ещё одну цитату из уже упомянутого нами критика: «Мы считаем поэтами (само собой разумеется, истинными) не только Крылова, Жуковского и Батюшкова, но и Хемницера, Фонвизина, Карамзина, Дмитриева, Озерова и думаем, что русская поэзия, после Державина, должна была пройти чрез всех их, чтоб дойти до полного своего развития в Пушкине». Как мы видим, и здесь утверждается иерархия поэтов от многочисленных Дмитриевых и Озеровых в основании пирамиды, до Пушкина – на вершине. Кстати, Пушкин стал поэтом №1 после знаменитой речи Ф. М. Достоевского на открытии памятника Александру Сергеевичу. Не было бы той знаменательной речи, поэтом №1 остался бы Ф. И. Тютчев...


«Имена давно минувших дней»

Андрей Баранов

Цветет цикорий, донник и полынь,
восходит солнце, просыхают росы.
Лежу в траве, читаю неба синь,
плюю на все великие вопросы.
Пусть пролетают мимо на коне
те, кто меня догадливей и злее.
От жизни ничего не надо мне,
я ничего, как странник, не имею.
Я просто счастлив тем, что я живой,
и вот лежу, весь мир в себя вплетая,
как этот вот цикорий голубой,
как эта вот ромашка золотая.
«Еще разок взглянуть»

Олег Баранов

...Все получалось скверно и невпопад. При передаче солонки просыпали соль, попав точно в бульон из креветок, Иссахар, пытаясь исправить ситуацию, залез в суп ложкой, так как ему показалось, что он сможет извлечь лишнюю соль, но вместо этого он только поспешно размешал ее и при возвращении с неудачной миссии локтем зацепил бутылку и разлил по скатерти вермут, Манассия, ругаясь с ним и вытирая липкий напиток, опрокинул и разбил чужую рюмку, Гад, бросившийся помогать собирать осколки, порезался, взвизгнул и, поднимаясь, ударился головой об Иуду, передававшего злосчастную солонку на другой край стола... В плошку с медом долго никто не решался залезть, а потом вдруг почему-то так случилось, что все дернулись одновременно, кто с хлебом, кто с черпаком, да так, что на мгновение зазевавшемуся шефову пальцу совершенно не хватило места, и все увидели его, несообразно указывающего в пустую посуду и запоздало вещающего: «Это – мед. Кушайте. Он чрезвычайно полезен для здоровья». Пытаясь хоть как-то отвлечь сотрапезников от глупых действий, Симеон включил телевизор и тот, отсвечивая титрами в глянцевой обложке лежавшего рядом Макиавелли, тихо забубнил какой-то совсем уж жуткий, присущий только телевизорам бред, заставивший порозоветь от стыда даже видавшего виды Иуду...


«Детский дом»

Евгения Баранова

Лист тянется к земле под тяжестью родства,
За пятнами Голгоф припрятано бессилье.
Жизнь сохраняет все. Особенно слова.
Особенно слова, которых не просили.

От кружева арен кружится голова.
Но бабочка летит. – Светло самоубийце!
Жизнь сохраняет все. Особенно слова.
Особенно слова, успевшие разбиться.

От вымыслов друзей оправившись едва,
Восходишь на костер – и падаешь все выше.
Жизнь сохраняет всё. Особенно слова.
Особенно слова, которых не услышат.
«Лимоновая лирика»

Екатерина Баранова

Кто ты, вышедший из тьмы
за дорогой у села?
Даль была светлым-светла
у подножия зимы.

Снег ложился у ворот,
след позёмка укрывала,
одиночество устало,
хоть любви невпроворот.

Где ты бродишь? Только тень
фонаря земле кивает,
что-то в сердце убывает
незаметно, как и день.

Полустанок. Полусон –
бело-серая картина.
Снятся едкий запах дыма
и созвездия погон.

Холод будит, и впотьмах
семимильными шагами
снег навстречу мне шагает.
Наконец пришла зима.
«У подножия зимы»

Гурген Баренц

...Живу в стране, в которой я – изгой,
Среди таких же, как и я, изгоев.
Приносит мне размеренный покой
Мой старый город, если он спокоен.
Живу во времени, в котором я – чужой.
Земля горит и небосвод расколот.
Цветенье – это тоже форс-мажор,
Как мор, землетрясенье или голод…
Живу в пространстве, полном передряг.
Здесь правят бал везенье и случайность.
Наш выбор небогат: лишь тьма и мрак.
Мы выбрали терпенье и молчанье.
Живу в стране, которую любить –
И подвиг, и безумье, и геройство.
Принес прозренье ослепивший блиц:
Живу в стране, где просто жить – непросто.
Моя страна – закрытый саркофаг.
Не выбраться. В свободе нет свободы.
Уедешь – потеряешь свой маяк,
Тоска прибавит новые заботы.
Живу в стране, где совесть – мертвый груз.
Кто налегке – добрался до вершины.
В бедламе этом ненасытность – плюс.
Болезнью этой время одержимо.
Живу в стране, которой не стыжусь.
Но чтоб гордиться – просто нету мочи.
Нам навязали жизнь – ну просто жуть.
По улицам бредут живые мощи.
Живу в стране, где невозможно жить.
Все вкривь и вкось, все как-то наизнанку.
И нами погоняет Вечный Жид,
От наших грез остались лишь останки.
Живу в стране, которую люблю
До слез, до боли – ну куда я денусь!
Я поживу еще. Я потерплю.
Увижу день ее перерожденья...
«В свободе нет свободы»

Ольга Баркалёва

...Мне показалось, что дядя сильно постарел за этот год и очень устал. Я вылез из тёплой постели, подошёл, забрался к нему на колени и обнял его за шею. Так мы и сидели, обнявшись, пока я не понял, что мой Джимми, мой мужественный и гордый дядя всё это время тихо, незаметно плакал. Зашла мама и приказала мне спать, а Джиму убираться к себе. Не знаю, почему, но он всегда её беспрекословно слушался, а потому отнёс меня в кровать, прошептал: «Спасибо» и ушёл. Дядю после того вечера я не видел восемь долгих лет. А когда мы встретились вновь, он был уже женат, жил под Цюрихом, путешествовал всё реже, и все говорили «Хей, Джимми, тебе так повезло, паршивец!». Но в дядиных глазах больше не загорался его яркий огонёк. На эти фразы он лишь отвечал: «Да, да, мне тоже так кажется всё чаще и чаще»...


«Из цикла “Джимми”»

Ролан Барт

Издание журнала, даже литературного, – акт не литературный, а всецело социальный, это как бы попытка институционализации актуальных событий и проблем. Поскольку же литература – всего лишь форма, то она не несет в себе никакой актуальности (разве что ее содержанием сделать ее собственные формы и превратить ее в самодовлеющий мир); актуален мир, а не литература, она всего лишь отраженный свет. Можно ли издавать журнал на материале отражений? – Не думаю. Если попытаться прямо осветить отраженную структуру, то она либо исчезнет, станет пустой, либо, напротив, застынет и превратится в неподвижную сущность; в обоих случаях «литературному» журналу литература остается недоступной (со времен Орфея мы знаем, что никогда нельзя оглядываться на то, что любишь, – если не хочешь его гибели), а если он будет только лишь «литературным», то недоступным для него останется и сам мир, что уже не пустяк.

Что же делать? Прежде всего, создавать литературные произведения, то есть новые, неведомые объекты. Вы говорите о завершенности. Но ведь завершенность, то есть цельность вопроса, может быть присуща только литературному произведению; завершая произведение, писатель делает не что иное, как обрывает его в тот самый момент, когда оно начинает наполняться определенным значением, начинает из вопроса превращаться в ответ; произведение должно строиться как законченная система значения, но само это значение должно быть уклончивым. Разумеется, для журнала завершенность такого рода невозможна – ведь его назначение в том, чтобы вновь и вновь давать ответы на вопросы реального мира. В этом смысле существование так называемых «ангажированных» журналов вполне законно, как законно и то, что они все меньше места уделяют литературе. Если говорить о журналах, правота на их, а не на вашей стороне; в неангажированности может состоять истина литературы, но никак не общее правило поведения – наоборот, почему журналу не занять ангажированную позицию, раз ничто этому не мешает? Отсюда, конечно, не следует, что ангажированность журнала должна быть только «левой»; вы можете, скажем, во всем исповедовать «телькелизм», доктрину «воздержания от определенных суждений», – но, во-первых, пришлось бы признать, что этот «телькелизм» глубоко вовлечен (engagé) в историю нашего времени (ведь никакое «воздержание от суждений» не бывает невинно-нейтральным), а во-вторых, свой законченный смысл он мог бы обрести лишь откликаясь изо дня в день на все происходящее в мире, от последнего стихотворения Понжа до последней речи Кастро, от последнего любовника Сорейи до последнего полета советских космонавтов. Такому журналу, как ваш, остается одна (узкая) дорога, а именно – рассматривать становление реального мира сквозь призму литературного сознания, давать периодический взгляд на современность как на материал какого-то неведомого литературного произведения, жить тем неуловимым, непостижимым мигом, когда рассказ о реальном событии вот-вот наполнится литературным смыслом.


«Избранные работы. Семиотика. Поэтика»

Леда Бархатная

У Леонида Степановича отказали ноги. Всю жизнь свою Леонид Степанович ходил. В юности он был курьером, потом стал почтальоном, потом занял на почте другую должность, но продолжал ходить. Летом он ходил за грибами, зимой помогал дворнику разгребать снег во дворе. Когда вышел на пенсию, то развел на газоне под окном небольшой, густо засеянный садик, и, сидя на балконе, строго наблюдал, чтобы в садик никто не забирался. Если это происходило, то грозно кричал. Еще Леонид Степанович любил ездить к своей сестре и разговаривать с ней о жизни всех знакомых и незнакомых людей. А теперь у него отказали ноги, и энергия Леонида Степановича оказалась запертой внутри неподвижного тела. Сестра звонила Леониду Степановичу, но он не хотел говорить и вешал трубку, раздувая ноздри. У Леонида Степановича был внук Василий. Василий был утонченный семнадцатилетний мальчик, начинающий живописец и поэт. Когда у деда отказали ноги, он стал ежедневно вывозить его на коляске в сквер и давал ему с собой каждый раз какой-нибудь томик стихов. Леонид Степанович стихов не читал, а швырял в птиц мелкими камешками. Ему было больно видеть, что птицы, спасаясь, взлетают, трепеща крыльями.

Однажды Леонид Степанович поехал на коляске навестить своего внука в соседнюю комнату и застал Василия в женском платье. Леонид Степанович рассердился и бросил в него палку. Вернувшись к себе, он целый день плевал на пол, а к вечеру в комнате старика образовалась слякоть...


«Ноги и луна»

Евгений Батурин

...Тут и дед вышел с саквояжем из комнаты. Сел за кухонный стол. Коленки трясутся. Не доводилось еще в тюрьме сиживать. Бабуля, знай себе, караваи лепит и в печь отправляет. Какие готовы, те на стол выкладывает. Соколик, который из подпола – выбрался, отряхнулся от паутины и пыли. Позвольте, говорит, гражданочка Мария Филипповна, вас побеспокоить. Оттеснил от буфета и давай шебуршать банками да стаканами с тарелками. Дед как увидел, куда он полез, так сразу и напрягся. Все! Приехал! Сейчас обладатель галифе вытащит тряпочку, а в тряпочке самое ОНО и есть. Как у гадалки. Фёдор Никифорович лежит тебе прямая дорога в казенный дом. Вещички-то собрал, пора и сухари складывать. Опер шуршал-шуршал, буфет закрыл и давай дальше по полкам шнырять. Не нашел?! У деда глаза на лоб. Чудеса в решете! Долго ли, коротко ли – уморились искать. Хлеб вновь испеченный, тут же на столе, на полотенце. Сдвинули они хлеб на бочок стола, в сторонку, заполнили на столе протокол. Не найдено мол ничего. Расписались все. Дед тоже подпись поставил. Принесли извинения, дед их принял со всей душой. А спина-то у самого мокрая. Не поймет ничего. Ногой саквояж с бельишком и сухарями задвинул под стол. Провожать гостей незваных пошел. Покурил у калитки – убедился, что не вернутся гости дорогие. И в дом. «Маруся!», – говорит: «Да как же так? Где револьвер?». Бабуля ему и рассказала, как дело было. А дед и говорит ей в сердцах: «Дура ты, Маруся, дура! А вдруг в нем патроны бы были?». А Бабуля в ответ: «Бахнуло бы и шут с ним. С патронами, без патронов – все одно в тюрьме сидеть. Была бы я дура, Федя, ты бы уже нары обживал в районном НКВД!»...


«Без сознания»

Александра Батушанская

Великая, великая вода
Уносит невесомые страницы,
И рукописи нашей нет следа.
Мы можем жить. Мы вправе измениться.
Ты сам скользишь в потоке бытия,
Ни острова, ни мостика, ни брода.
Я остаюсь в песках, но что есть я?
Забытое лицо на старом фото?
Невзрачный, бессловесный персонаж,
Впитавший пафос древней пантомимы?
Великая вода. Холодный пляж.
И все течет. И все необратимо.
«Великая, великая вода»

Михаил Батюков

Еще одна реальность имеющая прямое отношение к дню сегодняшнему и к нашему треугольнику это, возможно, не актуальность книги Троцкого «Сталинская школа фальсификаций» (хотя очень любопытная книжка, кстати), но опрос общественного мнения Национальным Центром политики и журналистики «Политика» (Опрошено 2100 человек в 35 регионах России), где есть такие интересные вопросы и ответы. 

Как, например, – Что в сегодняшней России вызывает у вас наибольшую обеспокоенность? Терроризм – 30%; Обычная преступность – 36%; Экономика – 20%. Или, вот такой вопрос, – Являются ли США искренним союзником России в борьбе с терроризмом? – Да – 11%; Скорее “да” – 23%; Нет – 29%; Скорее “нет” – 30%. Тридцать четыре процента россиян условно голосуют за «феномен сближения» с Америкой. И целых пятьдесят девять процентов (!) условно голосуют за «феномен разлада-отдаления». Вот он результат политики антиамериканизма тоталитарной власти в действии.

Но тоталитарной власти, как всегда, даже этого мало! Власть хочет заручиться моральной тотальной поддержкой народа. Якобы мы-власть делаем все для своего горячолюбимого народа! (Дурилово, конечно, если по правде. Опять власти дурят на редкость доверчивый и терпеливый народ. Интересно наблюдать за методами Дурилова. Вот они эти методы, раскрываются в последующих вопросах и ответах.)

– Что в первую очередь должна предпринять власть для борьбы с терроризмом?

Возродить КГБ – 46%; Ввести смертную казнь – 48%. Ну вот опять, вперед назад в год 1937-ой, к победе коммунизма над внешними (американцы, конечно, кто же еще!) и внутренними врагами народа (ходорковскими, гусинскими, березовскими, кто же еще!). Крепись народ российский, судебные процессы над врагами народа только начались. Вот он последний вопросик народу на закуску, – Какие меры борьбы с терроризмом могут принести наилучший результат? Ужесточение законодательства – 37%; Увеличить финансирование силовых структур – 52%.

Василий Иваныч, приплыли, суши весла.

Так что, дорогие уважаемые читатели, давайте признаем честно такой факт: не было у нас никогда никакого социализма: ни гуманного, ни демократического, ни с человеческим лицом, ни без него, ни зрелого, ни недозрелого. А прямыми последствиями пост-псевдо-социализма являются: фальсификация демократических выборов, фальсификация свободы слова и печати, фальсификация разделения власти на исполнительную, законадательную и судебную (то есть, любой неугодный власти человек – всегда потенциальный преступник и живет, как бы, уже изначально за железной решеткой все время).

Для такого типа власти – весь народ, как бы, уже сидит. Власти стоит только указать пальцем судьям кто следующий.


«Бермудский треугольник»

Денис Башкиров (Гордиевский)

Ты подарил мне соломенный город,
Спит он в руках у вечерних туманов,
Где-то в карманах семи океанов,
В странах, где царствует Осени холод.

В городе плачет танцующий замок,
Бродят по улицам сны и мечтанья.
Как же пуглив, но так нежен и ярок,
Свет звездных глаз из глубин мирозданья.

Ты подарил мне соломенный город,
Юности грустью покрытые крыши.
Ветер поет и его песню слышит,
Каждый, кто верует в то, что он молод.

В лунной бескрайности город проснется –
В книге дорог, на странице скитаний.
Знаю, что болью в душе отзовется,
Стук сердца города – тихий и дальний…
«Соломенный город»

Ашот Бегларян

...Рядовой Игнатюк был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике и на 2 года старше своих сослуживцев (ему дали отсрочку для завершения учебы в физкультурном техникуме), однако несмотря на это терпел ежедневные унижения, оскорбления и побои. Да, именно терпел – в силу своего, наверное, неправильного воспитания на гражданке. Он почти добровольно выполнял "черную" работу: чистил туалеты, мыл полы, убирался на кухне. Кроме того, стирал старослужащим одежду, подшивал воротнички, начищал сапоги, короче говоря, служил за "того парня", который всячески отлынивал от службы и пытался переложить свои обязанности на плечи таких "правильно", по-домашнему воспитанных, как Игнатюк...


«Марш-бросок»

Марина Беглова

...Все попавшие под колёса собаки визжат одинаково. От этого визга можно сойти с ума, если не закрыть глаза, не заткнуть уши.

Замолчала. Потом опять и опять… Десять шагов до неё показались ему бесконечными. Когда он, весь обливаясь холодным потом, добежал, она больше не визжала. Обмякла, но ещё дышала ртом.

Дрожащей рукой он поймал первую попавшуюся машину, посадил Юлика на заднее сидение, сам с Кнопкой сел рядом с водителем, и они, как сумасшедшие, помчались в ветеринарку. Адрес-то был известен.

Не довезли. В машине Кнопка впала в агонию и затихла. Глаза её были раскрыты, взгляд неподвижен.

Нелепо… Невероятно… Необъяснимо…

Далее всё случившееся Валентин воспринимал как в кошмарном сне. Ему казалось, ещё чуть-чуть и он совсем потеряет голову. Остаток дня Юлик безудержно плакал, на все попытки успокоить его не отвечал ни мычанием, ни жестами, лишь смотрел блуждающим взглядом, а потом вдруг побагровел, стал задыхаться и впал в ступор.

Спокойно, главное – не ударяться в панику.

Соседки, как нарочно, дома не было. Ушла в гости к сыну.

Он думал: сейчас вдруг что-то произойдёт, и этот кошмар кончится.

Не произошло. Было уже совсем темно, когда он вызвал скорую. Через полчаса приехала фельдшерица и увезла Юлика в больницу, а ему велела дожидаться утра.

Заснуть не получилось. Всю ночь он пролежал на диване, вытянувшись пластом и тупо уставившись в потолок, по которому двигались тени. Временами ему казалось, что стены в доме живые, и они качаются...


«Хотеть не вредно»

Булат Безгодов

... – Как вы смеете говорить обо мне так! Между прочим, я почти два века служу людям и служу, как это ни странно, вам. Свечи, такие неразумные создания! – сокрушался Подсвечник. – Я, может быть, прямо сейчас мог бы найти в себе внутренний свет, если бы не был так занят вами! Да знаете ли вы, что во мне двухвековая память, что именно при мне хозяева открывали друг другу самые сокровенные тайны, самые таинственные секреты? Откуда же вам знать – вы слишком юны! Вы слишком юны, чтобы понять те слова о любви, те наипрекраснейшие стихи, которые взрослые читают в праздничные вечера! А знаете ли вы, что только я могу видеть, как взрослые становятся детьми, когда в праздники сидят возле меня, и я вам это сегодня покажу – вот это уж чудо так чудо! Да откуда вам! – горячился Подсвечник, не замечая таяния своей новой знакомки. – Мое величие доказывает вот эта надпись, – и Подсвечник показал Свече свою грудь, на которой было выгравировано «Я бессмертен. Пушкин А.С.». – Тут написано, что я бессмертен и даже некто Пушкин подписался под этим! А ваша участь случайна и не долга, и заключается в том, чтобы оказаться огарком в утробе камина!..


«Свеча и Подсвечник»

Сергей Безенков

...Возле костра лежал пёс и сквозь дрёму слушал хозяина. Это был старый не мало повидавший на своём собачьем веку волкодав. Хромота от схватки с волком, порванное ухо – рысь вцепилась, шрам на боку оставил кабан.

– Ну, что, пора на боковую, как ты считаешь, Байкал? – спросил дед Матвей и под­бросил в костёр сухих веток.

 Пёс зевнул, подполз и, прижавшись к спине хозяина, уснул. Луна выглянула из-за облаков и, улыбнувшись, опять спряталась...


«Верность»

Ренат Беккин

...То, что Абдулла увидел, заставило его вскрикнуть от ужаса. На безмерном деревянном столе, покрытом изорванной в клочья клеенкой, лежало чье-то синюшное полуобнаженное тело, над которым, не покладая рук, трудился палач-трудоголик. Увидев незаметно вошедшего в комнату Абдуллу, исполнитель наказаний в соответствии с шариатом на миг остановился и с каким-то ожесточенным задором поздоровался, а потом, будто вспомнив о своем главном предназначении, широко замахнулся на осужденного тонкой деревянной палкой, ужасно похожей на бейсбольную биту.

Но нанести удар он не успел. Неизвестно каким образом палка или бита вдруг оказалась в руках Абдуллы, а сам палач, пикантно изобразив ногой в воздухе что-то среднее между буквами "алиф" и "каф", антихудожественно распластался на полу.

– Вставай, – заорал Абдулла, и здоровяк Саид испуганно вскочил на ноги. – Снимай рубашку! Ну!

Саид оголил свое более, чем упитанное белое тело с небритыми подмышками и вслед за тем содрогнулся от сухого острого удара под лопатку. Второй удар оказался на порядок сильнее первого, и Саид машинально потянул руку к больному месту, за что тут же схлопотал палкой по ладони.

– Что?! Больно?! – с этими словами Абдулла наотмашь ударил Саида пониже спины.

Саид мучительно взвыл и кинулся по направлению к выходу. Но ловкий Абдулла предательски подставил ему ногу, и заплечных дел мастер уронил на пол свое натруженное тело.

– За что Вы меня так? – взревел Саид...


«Ислам от монаха Багиры»

Рустам Бекназаров

 – Ты знаешь, Джонни, – заплетающимся языком пытался обрисовать ситуацию Гарри. – Америка еще всем покажет!
      – Да, – кивая носом в бокал, сопел его камарадо.
      – Вон давеча в Чикаго сняли памятник Мартину Лютеру Кингу. Ну стоял бы себе еще, так нет же – сняли, расисты проклятые! Лучше бы каждую неделю зарплату давали. Вон в Союзе Капиталистических республик этих каждый месяц дают. На девятисотых "Запорожцах" уже разъезжают.
      – Зато в Миннесоте минисотовый телефон изобрели. Во!
      – Кстати о промышленности. Нынче рабочие Детройтского автозавода опять бастуют, хотят, чтобы зарплату за последние 40 недель выдали.
      – Во дают! 
      – Это еще ничего. Раньше-то как было? 4 июля прокукарекало, флажки полосатые со звездами в руки и на парад, салют глядеть. Теперыча одни митинги. Негры южных штатов опять митингуют – отсоединяться будут. 
     – Туды им и дорога. Обойдемся без их сахарного тростника и кукурузы. 
     – А в западных штатах черти-что. Кругом в школах портреты Виниту висят с рушниками и вампунгами, и каждый урок индианознавства начинают с молитвы к Великому Маниту.
      – Не иначе как Конец Света скоро.
      – А как же. Теперь моего племяша в пионеры принимают.
      – Это что, как в Союзе?
      – Ну. А помнишь, бывало, скаутами в походы ходили? Костры жгли...
      – Вожатую Мэри молодили...
      – Ишь ты, старый пень, помнишь ведь.
      – Эх, хорошо в стране советской жить.
      – На фермы картошку собирать ездили.
      – Голова фермы этой нам еще благодарность объявил... и вынес.
      – Да, хорошо.
      – Помянем старые добрые штаты, – поднял бокал Гарри.
      – Долой агрессивный блок Варшавского договора! – добавил Джон.
      Они минуту помолчали, дожевывая тараньку, при этом запивая ее холодным "Жигулевским".
      – А хорошее пиво! Да еще в светлой бутылке.
      – Умеют же делать, буржуи! Не то что наше, американское баночное.


«А могло быть наоборот!»

Роза Бекниязова

Съездила старуха в большой город, увидела детей своих и сердце успокоила. Слава богу, все живы-здоровы. Что ещё нужно матери? Пришла домой и принялась с лёгким сердцем за своё хозяйство. Вечером надоила коров. Поставила на печь кумган, налила колодезной воды. Принесла дров, которых нарубил старик, развела огонь и заварила ароматный кара чай с молоком. Пришёл старик. Взял из ведра кружку воды и умылся. Затем чинно сел на своё почётное место и вместе со своей старухой начал пить кара чай с молоком. Старуха достала из хурджума гостинцы, которые привезла из большого города.

– Какая румяная булочка! – сказал старик, пробуя булочку, которую принесла старуха. – Их испекла Паршагул или Айнагул?

– Да что ты, старик? Я купила её на базаре у одной кореянки, – рассмеялась старуха.

– Да-а-а – вздохнул старик. – А эти конфеты, наверное, передала жена Айтбая или Турганбая?

– Да, что ты несёшь, старик, – пуще прежнего рассмеялась старуха – Я купила их в магазине в большом городе для тебя. Они очень свежие и мягкие, таких в нашем магазине не купишь. У Айтбая и Турганбая и на дастархане-то не было конфет.

– Да, что ты говоришь, старая? – удивился старик.


«Чинно беседовали старик и старуха»

Игорь Белисов

Разные герои, разные перипетии – одна коллизия, одна боль.

Однажды, в разговоре с близкой знакомой, я высказался в том духе, что при всём многообразии человеческих судеб, они сводятся, в конечном счёте, к двум-трём банальным сюжетам. Знакомая поправила: «Я бы сказала – к одному». Она на порядок меня остроумнее, а стало быть, мудрее.

Мы рождаемся, чтобы умереть, и чем бы мы ни заполняли скоротечность под названием «жизнь», мы занимаемся одним – пытаемся обрести счастье. Мы воспаряем к восторгу и ниспадаем в уныние, собираем разочарования и разбрасываем надежды, получаем опыт и теряем веру. Мы взрослеем, и нас голыми руками не возьмёшь. А что же счастье? – Ах, мы уже не в том возрасте...

Мы бежим от счастья. Мы занимаем круговую оборону. Не подозревая, что оно всё равно нас настигнет, – когда мы однажды раскроем глаза...


«Счастье неизбежно»

Петр Белосветов

... – Какая банальщина, – величественно прогудела у окна фигура последнего российского императора. – Сколько же раз мне придется повторять вам, уважаемые товарищи большевики! Вам не удастся меня запугать. Сие невозможно. – Романов медленно подошел к шутовскому креслицу и оперся на его хлипкую спинку своими огромными ладонями. – В сущности, я уже мертв, а посему не вижу ни малейших причин для диалога. En reve je voyais l`automne aux vitres sombres… – он мрачно расхохотался и его наигранный смех тут же перешел в удушающий кашель. – Зря тратите время, – продолжал он, отдышавшись, несколько мгновений спустя. – Смотрю я на вас, любуюсь, а понять, – не в состоянии! Для чего же все это было нужно; революция, отречение, так называемая российская республика, – для чего! Неужели ради этого? – он красноречиво обвел рукой вокруг, как бы приглашая своих собеседников в полной мере насладиться окружающими красотами.

– Никаких запугиваний, господин Романов, что вы, на самом деле, – порывшись в карманах кожанки, Урицкий протянул Николаю Ильичу маленький бумажный пакетик, небрежно перетянутый бечевой. – Вот, здесь все, как ты и просил. Начинаем?

– Конечно, – Подвойский шагнул вперед. – Сядьте, господин Романов. Можете прислушаться к моими словам, а можете их проигнорировать, однако, вы сделаете себе гораздо хуже, если не сядете.

Он опустился на колени и закрыл глаза: – Ым-м-м-м-м… – сквозь плотно сомкнутые губы прорвалось мощное заунывное гудение. Прорвалось и отправилось на неспешную прогулку по покинутому дому. Словно поджидавшая этого момента тусклая Луна высунула из-за облаков свою сияющую физиономию и посмотрела вниз, на святотатствующих плебеев.

– Ым-м-м-м-м, – жужжание нарастало. Ему вторили агностики и отщепенцы. Пораженные крысиным столбняком, дряхлые перекрытия послушно исторгли из своих глубин терпкие сквозняки, остро пахнущие гноем и разложением. Глубоко под землей, в подвале, шевельнулись полупрозрачные ложноножки. Их темных прокисших углов торжественно приподнялась бурая плесень. Таинственный и белесый грибок окуклился пузырем и замер в ожидании Слова. И последовало оно. И было оно долгожданным. И стали еще мертвее все мертвые твари, хотя, казалось бы, это невозможно...


«Ленин в октябре»

Аля Белоусова

…В "Колобке" три очереди. Возьму себе беляш с мясом больных коров. Ведь у коров теперь совсем здоровья не стало. Спидом болеют. Ну, и курицы болеют, только гриппом. Пива тоже возьму. С чем? С чем намешают, с тем и выпью. Ну вот, а теперь пойду кино смотреть. Смотреть и плакать о судьбе бедных Ромео и Джульетты…


«Счастливые деньки»

Дмитрий Белый

Я жил у пристани – от самого окна
до куда хватит глаза – билось море,
и шуму волн, покачиваясь, вторил
случайных пешеходов променад.
Обманываю любопытный ум,
плету двусмысленности, наблюдаю
как между мной и словом возникает
молчание как способ слушать шум –
я, как неприхотливый сибарит,
пижоню в отведенном мне пространстве –
нечестно зарабатываю шансы
кому-нибудь потом проговорить

или проговориться,
одной из пауз в стоящей строке,
движением парящей налегке
изнанки птицы.
«Прогулки к морю»

Станислав Бельский

Подкралась куриная ночь, чтоб украсть нас с тобой.
Целуй меня, синим крылом укрывай от простуды.
Уносят в мешке нас – цветы безразличного чуда,
И избы стоят зачарованной белой стеной.

Спустись, моя муза, – так падает робкая ткань,
Так слово клубится, краснея, слегка запинаясь,
Так ноты касаются слуха, двоясь и слипаясь,
Так в окна медузою снежной вплывает фонарь.
«Ошибочные теоремы»

Николай Беляев

За Булаком,
между бензоколонкой и автобусным парком,
в сквере,
разбитом неподалёку от Сенного базара,
три атланта с макетом земного шара
ходят днём и ночью по кругу...
Я мальчишкой был. И однажды утром
мне дружок на бегу
сообщил восторженно, звонко,
что – к чёрту взлетела бензоколонка!
Прибежали мы,
всё как следует, осмотрели...
Где – ни стёклышка в окнах,
а где – с трудом уцелели.
И усатый сержант со значком,
(– Дядя, что за награда?)
грудь расправив солидно,
обоих послал куда надо...
Мы ещё потолкались.
Потом – посмотрели и ладно! –
ничего не поняв, не узнав,
повернули обратно...
Много в памяти годы всего нанесли, намешали.
Но запомнилось: три силача удержали
шар земной… И это было прекрасно!
Остальное забылось,
иль брезжит темно и неясно.
«Казанская тетрадь»

Валентина Беляева

...22 июня 1941 года грянула война. Попрощавшись с мамой, он явился на призывной пункт – спокойный, сильный и целеустремлённый юноша, – хорошо сознавая своё новое чувство долга и ту трагедию, что постигла страну, его Девочку, маму, его самого и всех людей огромной страны. Ему было неполных девятнадцать лет.

Как страшно было на войне! Но свист пуль, мин, снарядов над окопами, где жили и погибали мужчины, среди которых были совсем юные существа, не смог поколебать уверенности в будущей жизни того самого Мальчика. Он сполна испытал жестокие душевные и физические страдания, которые несла война. Он не прятался от смерти и верил в спасительную силу любви, которая жила в нём к его Девочке. Мальчик дважды был ранен, лечился в госпиталях, снова возвращался на фронт, и получил боевые награды. И никогда, ни на миг не забывал о Девочке и своей реликвии.

«Где ты теперь? Как ты живёшь? Помнишь ли меня? Ведь только благодаря тебе я сумел победить смерть. Я провожал в последний путь и засыпал землёй своих товарищей, я писал письма их матерям о том, что их сыновей больше нет, и жестоко страдал, представляя, как они будут читать эти письма. Как я ненавидел их, эти свои письма, которые медленно складывал в аккуратные треугольники, словно стараясь оттянуть срок их получения! Но всё равно я обязан был писать их, моя совесть мне велела это делать. И даже если бы мне запретили, я всё равно писал бы и отсылал эти ужасные известия, потому что они, матери, не должны жить призрачной надеждой по всем законам человеческого бытия. Я страдал от ран и от того, как мы отступали. Как долго мы отступали! Мы страдали без пищи и воды, от холода и болезней и оттого, что вокруг так долго ходила всепобеждающая смерть. Как страшно мы страдали на войне! Но никогда, ни на миг я не забывал о тебе. Ты хранила меня, это наша Любовь уводила осколки и пули, которые могли бы отнять у меня жизнь. Я обязательно найду тебя»...


«Отражённые звёзды»

Зураб Бемурзов

Сижу в полутьме и оранжевой стружкой
Срезаю пахучую память луны…
Давно это было, когда под подушкой
Отец собирал поседевшие сны.
Шагал босиком по дощатому полу,
Впитавшему тяжесть ушедших людей.
И осень свою смаковал валидолом,
Считая шаги возмужавших детей.
А мне всё казалось: подобно деревьям
Он снова весной для меня зацветёт,
Что годы привычно вернутся в кочевье
И солнце взойдёт, как оранжевый плод.
Не знал, что зима для него станет вечной,
Что белый январь заметёт его след,
Что жизнь не прощает такую беспечность,
Что бог – это сумма непрожитых лет.
Что прятал отец свою смерть под подушкой,
И шёл босиком по началу конца…
Кручу своё сердце, оранжевой стружкой
Срезая пахучую память отца.
«Белое и чёрное»

Даниил Бендицкий

...Чёрный человек вернётся под копытливый стук деревьев; чумазый ворон постучит изогнутым клювом в окно.

– Давно я тебя не пытал! Протокольчик составили. Распишись, каналья! Кровью!

– Сейчас я тебе распишусь!

– Знал, куда лез! Жить тебе осталось... пару дней.

– Тебя переживу! Всех Вас переживу!!! Ненавижу!

Смолкают – чёрный деликатно выжидает.

– Алкогольный лирик – что это за призвание, прости меня Господи? Ведь не сможешь боле. Кому будешь доказывать? В кабаках? – Больной! Или стараешься выдать за больного? Что им до твоей порезанной руки? Ах, как красива полосочка!

Вчера он в бешенстве вопил – в отеле не было чернил. Его так и не услышали. Позже надрезал ножом запястье, набрал алого сока в стакан и корявым почерком нацарапал: «До свиданья, мой друг, до свиданья...»...


«Чёрный человек»

Виктор Бердник

...Марина посмотрела на меня выжидательно, и когда я поднялся из кресла и предложил ей руку, она, не говоря ни слова, последовала за мной. Это был подходящий момент. Сестра как раз скрылась за дверью, которая вела в то отделение, где, окутанные проводами и датчиками, находились под наблюдением врача моя жена и Маринин муж. Впрочем, как я теперь понимаю, последнее, за что несла ответственность сестра – это поведение тех, кто находился в холле. Нам клиника предоставляла минимальные удобства, чтобы провести здесь ночь, но всё внимание было сосредоточено на пациентах. Весь медицинский персонал находился внутри и через приоткрытую дверь я заметил ещё несколько человек в голубых халатах, которых не видел раньше. В отличие от обычного госпиталя, это заведение было, если можно так выразиться, «подчёркнуто частным», и наверняка здесь существовали свои порядки. Никому и в голову не могло прийти следить за действиями немногочисленных посетителей или, тем более, их контролировать. Так что, моя первая мысль – не возбудить ни у кого случайных подозрений – была начисто лишена каких-либо оснований. Здесь исследовали природу бессонницы и задачи полиции нравов отнюдь не входили в функции персонала. Да и кому вдруг могло понадобиться что-нибудь ещё, кроме возможности сносно провести ночь в ожидании своего близкого, с постоянно присутствующей мыслью о том, как проходит запланированный тест...


«One-night stand»

Роман Бердов

Нежно укрыв одеялом из пуха
Землю уставшую, шепчет зима.
Песню поёт ей негромко на ухо:
“Спи до весны, я управлюсь сама.
Крыши домов нежно пледом укрою,
Бисером инея посеребрю,
Стёкла украшу узорной резьбою
И колыбельную песню спою.
Ну, а коль солнце пригреет лучами
И ненадолго устроит капель,
Длинных сосулек навешу рядами –
Пусть раздаётся весёлая трель.
За нос хватая беспечных прохожих,
Буду им песню негромко шептать,
А ребятню ясным утром пригожим
Буду на саночках с горки катать.
Люди нарядят весёлые ёлки,
Пустятся в ночь вокруг них в хоровод.
И засияют огнями иголки –
Будет всю ночь веселиться народ.
Ветром завью хороводы снежинок –
Будет народ веселиться, плясать.
Я же для них из снежинок и льдинок
Буду пуховую пряжу вязать.
А, когда в гости заглянет сестрица,
Нежная, юная дева-весна,
Буду я плакать, сердиться и злиться.
Только к слезам равнодушна она.
И истощится пуховая пряжа,
Слёзы ручьями прольются весной.
Птицы поют, заливаются. Я же
Тихо вздохну и отправлюсь домой.
И вот тогда, отдохнув, ты проснёшься –
Будут тебя боронить и пахать.
С новою силой за дело возьмёшься –
Будешь растить, согревать, созидать”.
Тихо зима свою песнь напевала,
Землю укутав пуховым платком.
Нежась и млея, земля засыпала,
Мирно свернувшись уютным клубком.
«Стихи для детей, часть первая»

Сергей Береговой

...Так много несправедливости. Камило думал об этом каждое утро, глядя на еле различимые силуэты домов в рыбацком районе. Так много можно было бы изменить, исправить, улучшить. Так сильно порой звала в путь какая-то внутренняя сила, буквально тянула невидимыми веревками в далекий путь. Настолько сильный дух борьбы, настолько неизбежен прах любой мечты об этом.

Камило снова загрустил, потом тяжело вздохнул, вновь опьянел от одурманивающего апельсинового запаха. Затем он перевел взгляд на море, которое под светом утренней только-только зародившейся зари, вдруг окрасилось в тускло-желтый свет.

С каждым мгновеньем небо у горизонта становилось светлее, передавая, как в эстафете, свою освещенность дальше на запад.

Когда света стало достаточно, чтобы разглядеть фигуру маяка вдалеке, Камило вдруг испытал неожиданный восторг, когда все-таки понял, что же случилось с морем.

Оно все было покрыто апельсинами.

Все побережье.

Все побережье было в апельсинах.

Камило догадался об этом мгновенно. Издалека не было видно, что ж это покрывало все море, но распространившийся повсюду запах и необычный цвет воды сразу подсказали, что это были именно апельсины.

Камило радостно улыбнулся и даже засмеялся. Невиданное дело – все море покрыто апельсинами и каждая волна – это их очередная партия.

Камило увидел, как рыбаки, которые уже направлялись к берегу, чтобы выйти в море, сначала в недоумении останавливались, затем нерешительно шли вперед, а после, подходя к самой кромке воды, нагибались, брали апельсины в руки и с изумлением разглядывали их.

Апельсины.

Целое море...


«Утро сеньора Гравалосы»

Борис Берзин

...По моим подсчётам, не менее половины россиян относятся к нынешней власти скептически (это не касается президента). А если вместо изощрённой пропаганды в российское общественное сознание вернуть больше информативности и аналитики, то численность скептиков вырастет кратно. Соответственно тут же резко снизится рейтинг первого лица страны (что в принципе скажется положительно на жизни всего российского общества, поскольку чересчур высокий рейтинг государственного лидера есть показатель несамостоятельности мышления его подданных), который в связи с этим окажется перед необходимостью смены элит. Очевидно, что во властных структурах (и элитах) также прекрасно понимают сие. Поэтому я не слишком погрешу против истины, если скажу, что имидж президента в современной России создаётся примерно по той же схеме, по какой создавались в древней Греции мифы о Геракле, который мог в одиночку разгромить вражескую армию, взять неприступную крепость, уничтожить любого монстра. Сама возможность существования среди людей такого героя вселяла оптимизм в граждан свободной Эллады, льстила их самолюбию, была своего рода залогом крепости греческой государственности. Вот и сегодня, прежде всего, в целях самосохранения, высшая элита инициирует создание мифов о главе государства: президент спускается в пучину на батискафе, президент мастерски вылавливает на родине министра обороны самую крупную в России щуку, президент запросто взлетает на самом современном истребителе, президент по-свойски садится за руль новой «Лады», президент привычно приникает к прицелу снайперской винтовки и так далее. Вспомним Геракла. Там – то же: то на суше, то на воде, то в небесах. Соответственно: то трёхглавый лев, то исполинская гидра, то некие неуязвимые железные птицы, которых Геракл, выражаясь языком современного российского миф-ТВ, «грамотно принимает». Есть у нас и своя Троя. Это, разумеется, Крым. А так называемые «вежливые люди» вполне «тянут» на роль Троянского коня, который, что ни говори, сыграл свою роль во время проведения референдума...


«Мифы как приём управления российским демосом»

Екатерина Бернацкая

...– Неплохо, Орландо, хотя ты должен помнить слова Аристотеля, что если кто размажет самые лучшие краски в беспорядке, тот не может доставить даже такого удовольствия, как набросавший рисунок мелом.

– Что это значит, учитель?

– А это значит, что скромный тихий стих может быть намного прекраснее того, где художественные средства бьют через край. Не в этом красота стиха. Главное для слушающего или читателя не в том, чтобы удивиться, как ты можешь размахивать словами, а в том, чтобы почувствовать душу стиха. И порой за этими размашистыми словами, как за праздными, но грубыми шторами, не видно прекрасного уголка земли, сада или глубокого ручейка, которые создал Бог. А задача стиха – открыть человеку глаза на божественное, ещё раз подчеркнуть вид из окна, как ты его видишь, и сказать, сколько в нём красоты или в чём же ты видишь недостатки. Я ни в коем случае не отрицаю красоту пышных слов, но к успеху ведёт не их изобилие. Мастерство не в том, чтобы увидеть дивное слово и впихнуть его в первую попавшую строчку. Это может сделать каждый, если хочет подчеркнуть великолепие чего-то. Но рассказать о красивом, о любви, о дружбе простыми словами – вот что должен уметь поэт. Ведь сам знаешь: порой ласковое изречение в три слова может сразить больше, нежели героическая поэма, возносящая бесконечные хвалы то Богу, то герою, то людям, то стране, то горам.

– Да, вы правы, учитель. Раньше я так не думал. И теперь, когда вы мне всё объяснили, я почувствовал, как сложно писать стих.

– Конечно, это для тех, у кого нет вдохновения. Но не надо обольщаться. Недостаток словарного запаса у поэта, как ничто другое, не может так сильно отвратить людей...


«Лимонная роща Орландо»

Алиса Бецкая

В саванне к ночи день клонится
И солнце плавится в реке.
Смертельно раненая львица
Лежит на огненном песке.
А с ней – совсем ещё котята.
Им жизни – несколько минут.
И в стае есть постарше львята.
Сомнут. Затопчут. Нет – убьют.
Но не добраться и до стаи.
В песок уходят кровь и жизнь.
Уже стервятники летают,
В кустах гиены собрались…
Клыки и когти ближе, ближе…
Где львиный бог? Что он затих?
А мать все лижет, лижет, лижет
Ушастых первенцев своих.
«Накануне»

Евгения Бильченко

...Я не могу умереть, потому что я никогда не умру. Это, вбитое с детства, исступленно-наивное верование не покидало меня всю жизнь. Страх небытия – еще больший, чем ужас пред безобразностью бытия. Остается поверить в бессмертие души и предаться вечной игре обессиленного интеллигента: Поэзии, Философии, Мистике, Богословию... Там, в трансцендентных сферах, найти единственное неопровержимое Доказательство, окрасить свои глаза в безупречно-синий цвет Великой Правоты этого Доказательства, а потом доживать свою земную часть с осознанием того, что Доказательство это есть у тебя в душе как конфета за пазухой. Глядеть на остальных, как на заблудших овец – ребят, которым «не досталось», мучиться от собственной умаляющей красоту бессмертной души гордыни и точно знать, что больше, больше – не дано...


«...Мой Боже!»

Леонид Бирюков

Набросок дня в карандаше
Вчерашней прозы
Подколотый к пустой душе
Иглой занозы
И за ушедшим в никуда
Обычным счастьем
Затравленно следят года
Дыша ненастьем
Первоначальный смысл слов
Уже не виден
И за стеной гул голосов
Стал безобиден
И алфавитом разбрелась
Простая фраза
Как будто грохнула струясь
О кафель ваза
«Вчерашний день»

Яна Богданова

...С т а р у х а. Давай, поиграем? Будто тебе умирать надо, а смерть к тебе в моём лице пришла. И тебе будет проще, в родном лице всё-таки.

 

С т а р и к. Да, ну! Только не в твоём. Мочи нет уже смотреть на твоё рыло.

 

С т а р у х а. А что? Смерть – сухая или жирная, не всё ли равно? Лишь бы «родная» была.

 

С т а р и к. Дашь чаю наконец?

 

С т а р у х а. Я, как смерть, тебе прислуживать не обязана.

 

С т а р и к. Не надо прислуживать! Просто дай кружку!

 

С т а р у х а. На, бери!

 

С т а р и к. Получается, значит, что я со своей смертью прожил ровно сорок годочков! Веселёнькая картинка получается!

 

С т а р у х а. Плохо жилось?..


«Давайте поиграем в детство?»

Изабелла Богинская

...Кто он, этот мужчина с раскрасневшейся физиономией и грустными глазами, в помятой рубашке, с галстуком на спинке стула, с отвисшим «пивным» животом, который, по его словам, придаёт ему солидность. Да, собственно говоря, никто. Обычный человек, может быть, даже ваш сосед по дому, а может быть, даже и по площадке. Он откидывается на спинку стула, роняя на пол галстук, и невидящим взглядом смотрит в зал. Зал полон. Как на свадьбе буквой «П» три стола, как будто много хороших друзей и знакомых накопилось за жизнь, как будто всех их он хочет здесь видеть. Рядом за центральным столом взрослая дочь и сын, ещё школьник. Пятьдесят лет. Все говорят, ещё молод, всё впереди… Всё впереди. А что впереди? Если то же, что было и раньше, не надо мне такого «впереди»… А что было? Думал, есть дом, жена, дети, думал, это главное, за что надо бороться, что сохранять, ради кого стараться… Но вот в голове всплывает картина: я сижу на кухне в своей квартире, пью пиво и грызу копчёные крылышки, некогда принадлежащие курице. Сын спит, дочь как всегда в сетях. Напротив жена. Ругается, что я купил молоко не с той крышкой. Я молчу, у меня есть пиво и крылышки. Она успокаивается, не найдя во мне оппонента, но вдруг кидает в раковину что-то из столовых приборов. Я с ужасом вспоминаю, что сегодня опять не разобрался с затором воды в раковине. И спешно пообещал, что в выходной сделаю. Не услышала. Зато услышал я. Враз я услышал за всю жизнь то, после чего мужу и отцу лучше умереть на месте. Оказывается, я ни в чём, никогда её не устраивал. Оказывается, двадцать пять лет я ничего не делал или делал всё не так. Оказывается, двадцать пять лет она просто терпела меня. Ну, это она со зла, конечно. Сгоряча. Я стал что-то говорить, но в ответ вдруг получил меткий плевок в лицо в виде сока из её стакана. Что-то сказать? Нет, конечно. Что здесь скажешь, всё поздно, и только чувство дикой несправедливости, горечи, обиды, а самое главное, бесполезности всех прожитых лет разрывает меня на части. Она гордо уходит, хлопнув дверью, а я знаю, что она всю жизнь чувствует себя гордой, умной, независимой только благодаря тому, что я люблю её. И каждый день вот уже несколько десятков лет я втаптываю себя, вы знаете, во что, чтобы она чувствовала себя именно таковой. Но она никогда это не оценит, потому что просто не поймёт. И я вытираю лицо салфеткой и плачу. Не потому, что мне себя жалко, хотя и поэтому тоже. Но я буду по-прежнему любить её, и завтра я снова скажу, что виноват, и снова приду с работы с цветами, как и все предшествующие годы. И ничего не изменится, и всё будет как раньше, за исключением количества спиртного после работы, да парочки новых болячек, а если повезёт, и новых стихов, только обязательно ироничных, чтобы вволю над собой посмеяться...


«С юбилеем!»

Мария Богомолова

В стекло врастаю радужками глаз,
Я не хочу сейчас о наших спорах.
Июль. Листва. Курю. Стемнеет скоро.
Как близок мир. Как он далек от нас.

Незримый танец умозаключений...
Я назвала твой голос «Не готов».
В маршрутках – крылья сложенных зонтов
Обхватывают девичьи колени…

Фарфоровые домики машин
Несутся по сверкающим кристаллам…
Рука небес как будто не устала,
Накренивши невидимый кувшин.

Чужие плечи выше этажом
Вздыхают как-то нестерпимо грустно.
Должно быть, тоже в упражненьях устных
За ордена сражались штык-ножом…

По небу прогремела колесница…
Гроза, наверно. В прочем, в самый раз.
Дарю тебе затылочный анфас,
Макушкой чувствуя, как ты устал сердиться.

Приятно. Странно. Вечер между слов.
Плащи и куртки пробегают реже.
Я что-то думала и потеряла. Где же?
Хотя есть что-то, кроме пустяков...

Прочти, я написала на лопатках
На случай, если повернусь спиной..
За окнами колотит проливной…
Мы расстоянье режем без остатка.
«Энергообмен»

Николай Божиков

...Когда все дела переделаны, Вера отвозит Ираиду Евстафьевну в сад, ставит кресло-коляску поближе к сирени. Укрывает ей жёлто-коричневым пледом ноги. Они вечно зябнут, эти ноги, старая ленивая кровь плохо доходит до них.

У Веры есть возможность недолго побыть с бабулей. Она поправляет ей плед, достаёт из кармана халата книжку, ту самую, спасённую от пожара, и передаёт её своей подопечной. Ираида Евстафьевна не расстаётся с этой книжкой. Издана она в Петербурге в 1923 году. На жёлтой обложке в неброской рамке с цветочным орнаментом крупно напечатано «КИПАРИСОВЫЙ ЛАРЕЦ», а выше и менее крупно – ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ...


«Дар Ираиды»

Сергей Бойко

...Матросу Караваеву всё время срочной службы хотелось душить руками американцев и японцев, из-за которых он оказался так далеко от дома, а не мять руками тесто для пельменей, о чём он неоднократно нам заявлял. И мы верили: при случае так и будет.

– А кто на кого бомбу сбросил, знаешь? – спрашивали его, намекая на Хиросиму.

Караваев категорическим матом отвечал, что ему всё равно.

Наверное, он хотел бы душить всех, но всех не позволял корабельный устав. А вот про американцев и японцев в уставе ничего сказано не было. Поэтому, когда командир корабля, на котором матрос Караваев служил коком, капитан второго ранга Веня Барков хитроумным манёвром и смекалкой сумел захватить в наших территориальных водах быстроходную японскую шхуну, полную браконьерского краба, Караваев первым вызвался в осмотровую группу, так называемую «абордажную команду»:

– Пойдём японцев душить!

Но Веня Барков строго-настрого запретил старпому, командиру «абордажной команды», брать Караваева с собой, – кок представлял реальную угрозу миру и мог втянуть Советский Союз в локальный международный конфликт. Да и оружие, которое полагалось по уставу иметь при себе осмотровой группе, матросу Караваеву никто бы выдать не смог: за коком не числился ни пистолет, ни автомат, как за другими военнослужащими. Не было у Володи Караваева никакого оружия. Да оно ему и не требовалось, – у него были руки...


«Над вымыслом слезами, или Правдивый рассказ про конец света»

Дмитрий Болдырев

...Мухи летали в помещении вполне сытые и довольные. Уверенные в завтрашнем дне мухи. Что им делать в библиотеке? Хоть бы ленту от мух повесили. Тихо было, и Лида сидела, скучая за чашкой чая, чьего-нибудь визита не чая, неустроенность бытия про себя отмечая, настольную лампу включая и выключая.

– О! Товарищ подполковник! – всколыхнулась она, увидев вошедшего. – Вспомнили обо мне, наконец-то!

Но кто теперь способен смутить Батарыкина В.В. глубоким вырезом на блузке? Кто способен привести его в замешательство обильной плотью? Оробеет ли он, услышав кокетливые речи?

– Я, Лида, о тебе не забывал. О тебе, Лида, я всегда п-помню. О тебе, Лида, п-птицы мне поют, ветер шумит и радио рассказывает.

Лих был взгляд подполковника. Уверен его голос.

– И я вас, Виктор Васильевич, забыть не могу. Запечатлелись вы у меня в сердце, – хитро сказала Лида. Пошутить ей хотелось.

Батарыкин В.В. уселся поудобнее, улыбнулся доброжелательно.

– Ну, раз так, давай!

– Чего? – не поняла Лидия.

– Книжку давай! П-про любовь.

Подполковник положил свою ладонь на руку Лиды. Мягкая. Тёплая. Сколько доброго сулил его взгляд.

– Про любовь? – переспросила Лида. В неожиданное для неё место поворачивался разговор.

Подполковник спешил. Дела служебные. Много дел. Некогда рассиживаться. Подошёл он к библиотекарше, руки на плечи положил.

– П-про любовь, Лида. Именно п-про любовь. П-пухлую, увлекательную книжку.

– А вы что же, Виктор Васильевич, читаете такие книжки? Может, вам газету свежую дать?

– Какую ещё газету?

Руки подполковника поспешили вниз.

– «Красная звезда», – пролепетала Лида, чувствуя, как пуговицы расстёгиваются на её блузке. Нарывалась она на рифму.

– Розовый закат и голуб-бые дали.

Дали. Ещё как дали!

– Виктор Васильевич, вдруг войдёт кто-нибудь! – каприз был в её голосе.

Войдёт. Кто-нибудь непременно войдёт.

Очень просто. Самое простое, что только можно придумать. Природа вообще стремится к простоте. Только человек склонен всё усложнять. Чем дольше живёшь, тем сложнее делаешь всё вокруг себя. А всё просто на самом деле. Правда, когда в первый раз было, растерялся несколько. Куда запихивать, как – не понял сразу. Но потом ничего – разобрался. Дикое какое-то дело, глупое. Если вдуматься, идиотизм, а не занятие для взрослого человека. Но и есть – тоже глупо. Куски чужой плоти в дыру на голове запихивать. Всё абсурд.

Но сколько мыслей об этом. Сколько внутренних противоречий. Лет в шесть сообщили старшие мальчишки, что такое возможно. Так не поверил. Такой дикостью показалось! Как это так можно? Зачем? И сказали, что непременно буду этим заниматься. Вот тогда стало понятно, в какие жёсткие условия поставлен природой.

Нет, ну разве при таких мыслях можно кончить? Да что ты ещё рот открыла, дура? Дышит. Как это, интересно, у них получается? На что похоже? Никогда, наверное, не узнаешь.

Конечно. Два полюса. Две противоположности. Пропасть между ними. Хотя говорят, что в каждом мужчине есть женские черты и наоборот. Говорят. А что это значит? Не берусь предположить. Вот им нравится, когда в них запихивают всякое. Как такое может нравиться? Какие уж тут черты к чёрту! Нет. Пропасть.

Однако же, надо и кончить как-нибудь. Вдруг и вправду войдёт кто-нибудь. Вот будет номер! Я не могу начать, не кончив. Я могу кончить, не начиная. Всё из начала в конец, а из конца – начало. Нужно, однако ж, потише, а то чашку со стола уроним. Ну, что ты трепещешь, что вздрагиваешь? Книжку тебе про любовь? Какая уж тут может быть книжка? Про что книжка?

Правда, тут дело в антураже, в деталях. Сейчас, к примеру, нет никакой книжки. Но вот если войдёт кто-нибудь, тогда-то книга и получится. Он подумал, она подумала, они сказали. Презабавная книга. Пре…

Кажется вот. Нет, не кажется. Вот. Вот оно. Есть...


«Подполковник Батарыкин»

Сергей Болотников

...Потом… потом как обычно – революция, индустриализация, коллективизация. Потогонов в отдельный ряд поставили и приравняли к государственной собственности. Так, что каждый потогон был прямо на вес золота. Благо весу в самом потогоне немного. Правда меньше шуб требовать не стали. Наоборот, все семь стали отбирать так что мой отец уже снова жил в бедноте. Но потогоны народ твердый – как сдавали семь шуб, так и продолжали несмотря на все...


«Потогоны»

Елена Бондаренко

...Помедлив, Солнце, светлый падишах,
Смежает абрикосовые веки.
Ты с каждым шагом ближе к небу... к Мекке...
А я – к земле. Спаси меня, Аллах!...
«Согдиана»

Олег Бондаренко

...Тощему Джо было до боли жалко беднягу. Он не стал спрашивать, кто тот и откуда, а просто взял несчастного на руки и отвёз к себе домой, в маленький домик у русла реки. Там он сидел у постели умирающего, слушал его бред, вытирал пот и давал пить горячий бульон и чай, потчевал теми немногими лекарствами, которые нашлись в его походной аптечке, – чтобы смягчить боли и судороги. Если старик приходил в себя и силился поблагодарить Тощего Джо, Джо обрывал его:

– Никаких слов, не надо, не говори, брат! Сохрани свои силы, и всё будет хорошо!

Но хорошего было мало, и спустя пару дней незнакомец испустил дух. Перед смертью он прохрипел (Джо пришлось наклониться к самым губам страдальца, чтобы расслышать):

– Эй, Джо, ты чертовски славный парень… – Слово «чертовский» в этой стране известно как «великое австралийское прилагательное», поэтому простим его умирающему. Итак: – Ты меня не знаешь, но я за эти дни узнал тебя хорошо… Я – знаменитый контрабандист Билли Клинтон-младший, и мне известно, где спрятано золото – чертовски много золота, тонны… Там и драгоценные камни, и жемчуга, и дорогостоящие космические сплавы… Я всё теперь оставляю тебе, ибо мне более ничего не нужно… Карту с подробными инструкциями ты найдёшь в моём вещмешке. – Тут незнакомец начал задыхаться, и Тощему Джо пришлось расстегнуть ему рубашку, приподнять голову и положить к себе на колени.

– Копай! – с трудом выговорил старик. – Долго копай, не ленись, и всё это будет твоё!..

С этими словами он отошёл в мир иной, и Тощий Джо как единственный провожающий простил ему все прегрешения. Прочтя “Our Father”, он встал и принялся устраивать могилу для старика – под тем древним эвкалиптом, что кое-как скрашивал безрадостный пейзаж перед домиком...


«Сказка про колодец»

Татьяна Бориневич

...Катя с дедом Василием любили по выходным ходить в местный парк культуры и отдыха на атракционы. Была у неё своя карусельная лошадка.

Позже Катя слышала от людей, видела в кино и читала в книжках о карусельных красавцах и красавицах Пышногривых, ярких. Создающих ощущение праздника. Та лошадка была гораздо более скромной. Какого-то серенького цвета, с бурым сёдлышком, с невыразительной мордой. Крашеная нестойкой краской, она, выгорала под солнцем, линяла под дождиками. Собственно она не существовала в одиночестве. Их было несколько сестер, намертво поставленных по кругу. Почему-то казалось, что все они относились к женскому полу.

Будь они людьми, вряд ли бы кто-то взял таких в жёны, вряд ли бы они нашли бы интересную работу. Такой тип женщин обычно вполне миловиден в детстве. Потому что ещё горяча родительская любовь, потому что теплится ещё надежда, что расцветут. Но ничего не происходит. Так они и живут. Учатся в школе, довольствуясь четвёрками и тройками, а также примерным поведением. Потом поступают в какой-нибудь странный институт, типа Гидроболотного и Пищевого. Исключительно ради получения высшего образования. Самые сообразительные идут на бухгалтерские курсы. Впрочем, всё равно они работают младшими счетоводами, чертёжницами, регистраторами в поликлиниках и т.д. Раньше таких было много в НИИ. Работу свою выполняли старательно. Имеют хороший разборчивый почерк. Замуж они как-то не выходят. Детей тоже не рожают. Постоянно они ухаживают за престарелыми родственниками, коих постигли инсульты и инфаркты. В общем, живут в качестве обслуживающегося персонала, ничуть этим не тяготясь. Самореализация у них случается в периодическом приготовлении пирожков с яблоками, коими они и угощают своих бесчисленных больных и здоровых родственников. Катина карусельная лошадка была из такой породы...


«Бабий Век»

Павел Борисов

Когда метро набьет нутро
            тоннеля
Донельзя
            фасолью варенных вагонов
И в каждом задергает в кукольных позах
Микробов
            числом до трехсот человек,
Попробуй
            на фоне задернутых век
Впервые увидеть вдыхаемый воздух,
Тоннельный,
            анальный,
                        предвыходный воздух
Увидеть, как пыль на просвет.
«В конце тоннеля»

Леонид Борозенцев

И когда сквозь время – по сколу бритвы,
и когда, как снег, – сапогами в кашу,
я пытаюсь вживаться в слова молитвы,
«…яко же и мы прощаем должником нашим».
«Жизнь на причале»

Алексей Борычев

Кем созданы спирали метафизик,
Опутавшие истины панно?
И мирозданье всё –

под властью мистик,
Чьей дикой волей порабощено?

Какие силы, действия и тайны
Сокрыты в столь лихом потоке дней?
И где для нас – закон, а где – случайность?
И почему мы – лишь игра теней? –

Предметы, порождающие тени,
На поле бытия бросают нас,
И времени незримое свеченье
Нам освещает истины алмаз.

Но мы слепей кротов, и наши мысли –
Не могут лучик времени поймать,
Покуда не почувствуем те выси,
Откуда к нам нисходит Благодать.

Порочные и низкие стремленья,
Коварно овладевшие душой,
Лишают нас предчувствий и прозрений,
Стирая наши души «в порошок».

Вот так поэт, художник или мистик,
Забыв про озарения зерно,
Плетут, плетут спирали метафизик!
И мирозданье порабощено…
«Порабощение»

Иннокентий Боскин

...Господи, какие же мы все дети. Глупые, жадные, нетерпеливые, чуть что, кричащие «мама».

Впрочем, совсем недавно я был о себе другого мнения.

Два месяца назад я был законопослушным подданным, мужем, отцом и учителем Закона Божьего.

Теперь я никто.

У меня отобрали одежду, взамен швырнули какое-то тряпье. Попытавшись что-то спросить, я наткнулся на задумчивый взгляд надзирателя – совершенно квадратного детины с жуткой черной бородой и серьгой в ухе – и слова сами собой застряли в горле. Я наивно полагал, что страшнее уже ничего быть не может.

Это был Деметриос, которому суждено было стать моим ангелом-хранителем в этих стенах. Без него я бы пропал.

И он же теперь волок меня за плечо куда-то вниз, в подвал, по грязным каменным ступеням, так что я еле успевал за ним. В голове вертелось: «Только не сопротивляться, только не сопротивляться». Сейчас как вспомню, разбирает дикий смех. Как будто я тогда был способен на сопротивление...


«Посиди и подумай»

Олег Ботизад

...В этот момент к остановке подошёл автобус. Дверь открылась, из него выскочила девушка, сразу бросившаяся бежать вдоль по аллее. Вслед за ней из автобуса резво выпрыгнули трое парней. Первый быстро догнал беглянку (успев, однако, выкрикнуть при этом нечто не слишком цензурное), сбил её на землю и размашисто ударил ногой. Подбежавшие к нему деловито присоединились. Девушка негромко вскрикивала и пыталась защитить руками лицо, а поджатыми ногами – живот.

Антон и Денис, собравшиеся было сесть в автобус, остановились и несколько секунд наблюдали эту сцену с тем туповатым выражением на лицах, которое характерно для зевак на пожаре. Потом Денис вздрогнул и произнёс:

– Вот твари!

Парням, бившим девушку, на вид было лет по восемнадцать, а их жертве лет пятнадцать. Одета она была в коротенькое тёмно-синее платье, совсем задравшееся на ней, и парни от души лупили кроссовками и ботинками по её красивым голым ногам, бокам и спине.

– Твари и есть, – согласился Антон. – За что они её?

– Какая разница! Девчонку! Три лба! А мы смотрим! – Денис спустил чехол с саблей с плеча.

– Ты чё, Дэн? – Антон удивлённо посмотрел на друга. – Их трое!

– А у нас клинки! Что, очко играет? – Взгляд Дениса был насмешлив, в руке он уже держал саблю.

– Ничего не играет! – фыркнул Антон. – Я просто не подумал. Ты прав. Отметелим за милую душу.

Он тоже достал саблю из чехла, и рука привычно легла на рукоять. Какой фехтовальщик, особенно в юном возрасте, не мнит себя мушкетёром, готовым прийти на помощь прекрасной даме или просто несправедливо обиженному? И наши мушкетёры неторопливой, полной достоинства походкой подошли к описанной выше группе, продолжавшей свои физические упражнения...


«Фехтовальщики»

Евгений Боушев

...Витёк и Лёха вышли из магазина.

– Б**ха муха, еще бы чуть-чуть и попалились! Она так смотрела на бабки, будто понимала, что ей суют липу.

– Ладно, че уж говорить теперь. Валим отсюда, светиться не надо.

– Ага. Дай сигарету, мои делись куда-то.

Леха вытащил руку из кармана.

– А это нафига? – удивленно спросил Витек. Пальцы лехиной руки были свернуты в кукиш.

– Аааа, – Леха поднес руку к лицу. – На счастье. Всегда, когда впариваю липу, держу в кармане кукиш. Бабка научила – вроде как вину перекладываешь.

– Ну ты хорош!

– А, блин...


«Вина»

Николай Бочкарев

...Машинная цивилизация рождает особые формы гуманизма, для которого характерно создание оптимальной организации, в структуре которой чётко обозначаются различные контуры регулирования для уровней индивида, общества и технических устройств, с использованием ЭВМ, линейного программирования, теории решений и т.п. Человек превращается в составную часть жёстко регулируемой системы, и это необходимо, если он не хочет быть задавленным огромным и всё растущим потоком информации, в том числе о механизмах и изделиях. Такой гуманизм может показаться скучным и слишком рационалистичным, но в этом, очевидно, состоит единственный способ сохранения и развития человеческих коллективов, поскольку они связывают своё существование с прогрессом современной науки и техники...


«Путь к науке логики»

Александр Брайловский

Хочешь дивных сказок?
историй с картинками?
что бы он смотрел на тебя
пристально
но
сам не прикасался
относился как тысячелепестковому лотосу
испугать боялся горлицу
не трогал холодными ладонями горло и
не спал с новыми
подругами
старыми
тоже
рваными
ранами
от неё
не хвастался
– нам не надо
Я же смотрю жадно на тебя кажется как на солнце
молча по линиям иду молнии ломая и ниц
веки тянутся точно кланяются
жаль
твой принц опять
– обернулся змеёй
«Когда же»

Рам Браун

…– Они сломали меня, сволочи! Им требовалась жертва, и они не остановились бы ни перед чем. Я тянул время, говорил, давайте дождемся приезда Дзержинского. Но они торопились, страшно торопились! Революция, все во имя революции! Но им было плевать на революцию. Они хотели только удержать власть и убивать.

Дора кивала ему, улыбаясь:

– А как жил ты? Что случилось с тобой потом?

– Расстреляли в 1938 году как члена контрреволюционной организации, – ответил следователь Храпов.

– Бедный ты мой, – шептала Дора, гладя крупную голову Петерса. – Было очень больно?

Храпов не удержался:

– Не больнее, чем убитым заложникам.

Дора взглянула на следователя лучистыми глазами.

– Зачем Вы мучаете его? Он свое отстрадал, довольно.

– Прости меня, – рыдал Петерс, по-детски пряча лицо у ее колен. – Прости ради Бога!

– Я прощаю тебя, – говорила Дора. – Теперь мы сможем уйти?

Они встали, поддерживая друг друга.

– Мои ноги исколоты гвоздями, – пожаловалась женщина.

– Бедная моя, – сказал Петерс, поднимая ее на руки. – Больше никто не обидит тебя, никто не посмеет сказать грубое слово, никто не коснутся тебя пальцем. Мы пойдем в поля, подальше от этих кровавых площадей, будем дышать полной грудью, купаться в чистых ночных заводях. Я научу тебя петь латышские песни.

– Ну, тогда тебе придется познакомиться и с нашими, – счастливо улыбнулась Дора.

– О, Готыню, – вздохнул Петерс, целуя ее бледное лицо…


«Три рассказа»

Владимир Бреднев

...Через неделю ночью в дверь Максимовой избы раздался требовательный стук. Гринька, ставший уже подростком, поднялся первый. И хотел уже скинуть засов, но отец остановил. Максим молча потянул сына в дальнюю комнату.

– Гриня, быстро в мешок порты, рубашку, краюху, денег, сколько есть, и в окно. Поди, не догадались вокруг встать. И беги огородами, беги в город.

– Тятя, что случилось?

– Давай, сын. Давай. И про меня никому ни слова. Детдомовский. Это, сын, годины пришли. Те самые камни с неба, с которыми не совладать, – проговорил Максим уже в распахнутое окно.

В дверь били прикладами. Максим пошел открывать.

Товарищ Кащий состарился, но Максим узнал его сразу.

– Собирайтесь, гражданин Яровеев, – спокойно, без эмоций, сказал Кащий.

– Может, скажете, в чём дело?

– Скажу. Вас обвиняют в целенаправленном вредительстве экономике советского государства, в попустительстве врагам народа и симпатиях к бывшим белоказакам и белогвардейцам. Сам вы сын раскулаченного собственника, станичного атамана. Бывший царский офицер казачьих войск, доблестно сражавшийся за царя на империалистической войне.

– Ты, товарищ Кащий, войну не трогай. Я там с врагами России-матушки бился.

– Во-первых, я вам не товарищ, гражданин Яровеев, а во-вторых, вы тогда против интернациональных принципов выступали, кровавого царя и его гнилой и ненавистный строй защищали.

– Да уж, в интендантской роте не ошивался, – зло проговорил Максим.

Кащий только усмехнулся. Кивнул в сторону Максима, и солдат из НКВД застегнул на руках бывшего председателя колхоза «Светлый путь» воронёные блестящие наручники...


«Годины»

Евгений Бриммерберг

...Современная теория искусства, в отличие от теории современного искусства, пишется от имени художника. И только она имеет вес и значение, поскольку только художник является представителем искусства.

Сначала у художника нет ничего. Есть только он и непостижимая для него тайна бытия, которую он хочет раскрыть. Опираясь на себя в художественном творчестве, он терпит крах по двум причинам: божественное нельзя постичь с точки зрения личного и искусство нельзя сохранить в себе без того, чтобы не сохранить себя в нём. Поэтому творение возникает по мере самоотречения. Оно не может удержаться ни в одной из известных форм и поэтому стремится приобрести божественную форму, смысл и содержание. Поэтому искусство так труднодоступно, ведь оно выражает противоположное тому, чем живут люди, опровергает их ценности и полагает истину. Наибольший конфликт у искусства возникает с рыночной демократией. Ведь именно она ориентирована на усвоение самых ничтожных потребностей в ущерб свободе и разуму, хотя постоянно говорит от имени того и другого. Но люди, которые представляют её, не могут быть свободны и разумны. Это невозможно в силу ущербного устройства их личности. Ведь эта личность занята выживанием, а творческое вдохновение покупает.

Произведение искусства художника выглядит как бесконечная божественная любовь, в которой схватываются отдельные черты творения. Хорошо, если такое искусство божественного творения достигает духовного совершенства в осознанном виде бытия (как, например, у Микеланджело). Сила его воздействия ограничена определённым представлением. Это абсолютная ценность, данность для следующего поколения художников, которые, отталкиваясь от неё, вновь оказываются перед неизбежным замыслом творения...


«Говорит художник»

Александр Брит

...Больше всего он боялся мальчика, который однажды ворвётся в мир его дочки, заберет её сердце и сделает из неё женщину. Конечно же, Глебов знал, что этот мальчик когда-нибудь придёт, но он не был уверен, что этот мальчик поймёт и оценит то, что значит для него дочь. Глебов не был уверен, сможет ли этот мальчик стать её защитой, опорой и другом в той хотя бы приблизительной мере, в которой 20 последних лет был для неё он сам.

На втором курсе у Ольги появился первый кандидат на её внимание и время, но она отсеяла его сама буквально через две недели. «Я не буду вытирать ему сопли, – резко сказала она своей подруге по телефону. – Пусть сам отвечает за то, что делает».

Со вторым кандидатом было сложнее: он претендовал на серьёзные отношения и предлагал Оле стать её мужем за год до окончания университета. Тут уже выстраивалась перспектива, определялась дальнейшая жизнь, и не в правилах Глебова было занимать позицию стороннего наблюдателя. Он нашёл возможность поделиться со студентом своими взглядами на жизнь. Молодой человек был настолько любезен, что сам пришёл к ним в гости, уселся в кресло в самой большой комнате и демонстрировал свой катастрофически широкий кругозор, в то время как Ольга на кухне мыла посуду. Глебов не перебивал молодого человека максимум секунд пятьдесят, а затем, схватив его цепким взглядом, тихо заговорил:

– Я хочу рассказать, что тебя ждёт, родной, если моя дочь согласится выйти за тебя замуж. Всю жизнь я для неё был и папа, и мама. Для меня нет солнца кроме неё, и день без неё – не день. Поэтому я хотел бы, чтобы свадьба состоялась не раньше, чем через два года. За эти два года ты должен найти хорошую работу, внести первичные взносы на жилье и подготовить всё необходимое для невесты. К моменту женитьбы у тебя должно быть, как минимум, две пары туфель, семь новых рубашек, пять галстуков и три костюма. Про автомобиль я, разумеется, молчу. Ты должен быть первым во всём. И ещё. Если ты когда-нибудь сделаешь моей дочке больно, если ты когда-нибудь её хоть чуть-чуть обидишь, у тебя, родной, будут неприятности. Я тебе обещаю. Подумай об этом. И если решишь, что это тебе не подходит, не звони ей больше никогда...


«Ты только чирикни»

Наум Брод

...В распоряжении человека бесконечно много прошлого, нет настоящего, а будущего только те мгновения, в течение которых оно время от времени его посещает. Или он его.

Поэтому писатель вроде бы обречен писать о прошлом. О том, что уже было. Даже когда он сочиняет будущее, он, как бы забежав вперед, пишет о том, что с ним тогда, в том будущем, произошло. И вообще отношение к будущему более легкомысленное, чем к прошлому, – как к прогнозу: кто его знает, может будет, а может нет. О прошлом так не скажешь: оно состоялось – и все.

Но в жизни мы часто ставим себя в положение, которое нас только ожидает. И можем переживать его так, как будто мы уже в нем. Однажды я дал задний ход на своей машине, а за ней стоял мой маленький сын. Я его не видел. С тех пор каждый раз, когда я вспоминаю об этом, я одновременно представляю, что трогаю с места не так, как тогда – осторожно, а как обычно – резко. То есть я моделирую будущее для того эпизода, которое, к счастью, не состоялось. Но меня все равно забирает нервная дрожь.

Значит, в описании будущего тоже может быть своя сила.

Вопрос, как это сделать. В тот момент, когда пишущий садится писать о своем еще не состоявшемся будущем, он уже опоздал: даже если это произошло мгновение спустя, предыдущее мгновение, наполненное его переживаниями о будущем, уже ушло в прошлое. Хорошо было бы, если бы в распоряжении человечества была такая техника (или такая способность), которая позволила бы воспроизвести увиденное будущее... или то, что произошло в будущем... произойдет в будущем... – произойдешло в момент, когда оно к нам приходит. Пока такой возможности нет.

И все-таки... Будущее, как и все прочее, что провоцирует наше воображение, не только является к нам видениями, но и оставляет следы – записывается на каких-то своих нейронах. Иногда к этому подключаются профессиональные свойства – скажем, у литератора увиденное может сразу сделаться литературным фрагментом. Останется только воспроизвести. Правда, воздействие на читающего может быть ослаблено тем, что он знает, что этого не было. Но о прошлом тоже можно сказать: раз оно ушло в прошлое, зачем по нему страдать...


«Наум Брод»

Валерий Бродовский


Людмила Брус

…Свет, как бы опасен он ни был, всегда интересовал меня больше тьмы, в которой я живу – потому, наверное, что я давно с нею знаком. Знакомые предметы на свету выглядят так странно. В темноте мы замечаем лишь то, что нужно нам, а свет открывает совершенно неизвестные стороны вещей. Именно при свете на улицах больше всего людей. За ними хорошо наблюдать из-за мусорных баков и трещин в асфальте – а они-то, недоумки, ни о чём и не догадываются! Разве что их детёныши иногда меня видят – кто пугается и визжит (по сравнению с этим звуком скрежет железа о железо – райская музыка), кто норовит схватить или прибить камнем, но попадаются такие, что бросят поесть. Так или иначе, детёныши куда шустрее и сообразительнее взрослых особей. Те бывают настолько скучны, что хочется забраться им в штанину и пощекотать там – вот был бы цирк так цирк!!! Я вывел любопытную закономерность – чем больше людишки думают о себе, тем более тупой у них вид и тем сильнее теряются они перед лицом опасности... Но алкоголиков, например, я люблю: хоть от них и разит отравой, которую они вливают в себя каждый день, зато еду можно таскать прямо из-под носа. Да и смешные они…


«Большая подлянка»

Константин Брыляков

Все никак не привыкну, что ты умерла,
И осталась лишь горечь последнего лета...
И уже равнодушно поправят "была…",
Если я на минуту забуду об этом.

Неужели когда-нибудь имя твоё
Станет чем-то ненужным и прочно забытым?
Эти светлые рощи и это жнивьё
Преклонятся готовно под вражьи копыта...

Как ни будь – я с тобою повязан до дна,
Ты не зря столько лет сквозь меня прорастала.
Опустела, погибла, дышать перестала –
Но из этой дали мне все ярче видна...

Если станет когда-то и мне все равно,
Где осенние песни пишу непогоде,
Чьи рассветы впускаю поутру в окно –
То не память, а сердце устало, выходит...
«Все никак не привыкну»

Олеся Брютова

...Апостол подвел девочек к столу. Взял их за руки, и против каждого оказалось по зажженной свече. В центре треугольника, образованного ими, лежала восковая фигурка и горсть земли.

Апостол заговорил, и голос этот, бронзовый, тяжелый, был голосом жреца и вершителя судеб.

– Желания человека – его проклятия. Ты проклята, Ольга. Назови свое желание.

– Жизнь, – хрипло сказала она. – Жизнь моей любви.

– Ты проклята, Саша. Назови свое желание.

– Смерть ненависти.

– Ваши желания – суть одно. Жизнь невозможна без смерти, смерть невозможна без жизни. Ненависть умрет, чтобы дать жизнь любви...


«Верую»

Татьяна Букова

Внезапно больно царапнули сердце надсадные звуки визгливой, без признаков мелодии песни, донесшейся с того берега протоки. Вода и ночь усиливали звуки, казалось, они раздаются совсем рядом. В висках заломило. Старик закрыл руками лицо и внезапное отчаянье вдруг спутало все прежние спокойные воспоминания.

"Зачем все это? Ведь не успею закончить, не успею! А если успею, то и пожить толком времени не останется. Умру, а сыновья будут тут с девками гулять, все запустеет, зарастет, от огорода ничего не останется. Берег надо все время укреплять, если не укреплять – размоет, разрушится, все затопит. Аньке с матерью я тоже не нужен. Может, продать все это, пока не поздно? Прямо сейчас, все бросить и уехать. Лодочник еще сидит, а там на попутке до города…"


«Цель жизни»

Чарльз Буковски

...Родители купили мне печатную машинку, и я настучал несколько рассказов, но они получились слишком горькими и очень небрежными. Нет, нельзя сказать, что они уж совсем были плохи, но все же складывалось впечатление, будто мои истории какие-то скудные, в них не было собственных живительных сил. Моя писанина была мрачнее Беккеровой и на порядок чуднее, но это не срабатывало. Ну, пара-тройка из написанных историй все же действовала на меня, да и то получалось так, что они лишь заводили в какие-то дебри вместо того, чтобы быть в них проводником. Беккер, несомненно, писал лучше. Может быть, мне заняться рисованием?..


«Хлеб с ветчиной»

Флорид Буляков

В пятьдесят девять я ныл. Казалось, все прахом!

В шестьдесят стонал. Казалось, хоть в могилу!

В шестьдесят один я смеюсь! Оказалось, обманули!

Оказалось, что вершина – не конец пути, за ней новые крутые ступени; только ведут они вниз, к колыбели. И этот путь тоже надо пройти.

Нет, я еще посижу на вершине, попинаю облака, покидаюсь звездами. Потом сорвусь! Вниз лететь – не в гору карабкаться, раздирая руки и колени в кровь, волоча за собой год от года тяжелеющий воз. Вниз можно с ветерком! Оседлав скрипучие салазки, я с грохотом скачусь прямо в бабье лето своей жизни, в ворох опавшей листвы шальной молодости, в ту пору, которая называется в народе «седина в бороду, бес в ребро!» Этот бес уже где-то рядом, я слышу его нетерпеливое сопение, его жаркое дыхание. Скоро, скоро я вломлюсь к вам в полночь с распахнутой настежь душой и потребую водки, а у подруг и любви! И мы еще споем былые песни, посмеемся над былыми шутками, поплачем былыми слезами. И не замечу я, как потихонечку сойду в отрочество, возьмусь вдруг рисовать картины маслом, лепить из пластилина пушки-кукушки, вырезать из липовых стеблей свистульки. Затем впаду и в детство. Отпущу бородку в три клочка и буду сидеть на скамейке, опершись на палочку. Буду улыбаться открытой улыбкой ребенка каждой пташке, каждому лучику солнца, каждому мгновению жизни! Проходя мимо, и вы невольно улыбнетесь, спросите: эй, как дела, бабай? «Чаво?» Вы, нагнувшись, мне на ухо: говорю, салам алейкум! «А! Живем, живем помаленькум!» И буду долго улыбаться вам вслед, гадая-вспоминая, кто же это были такие добрые люди? Я буду сидеть так до ночи, пока не выйдет внучка, у которой уже и свои будут внучки, и не крикнет: ты пойдешь сегодня спать, нет? И поплетусь я, шаркая ногами, в свою каморку за печью, где родился когда-то. А она проводит меня нежной слезой в глазах: надоел уже!..

…Шестьдесят лет я шел вверх по ступенькам жизни, пусть Бог даст мне столько же лет неспешного и радостного возвращения к первой ее ступени, которая окажется и последней! Аминь.


«Камушки»

Владимир Буров

...Цель этого эссе ответить на вопрос Якова Кротова, почему четыре евангелиста по-разному описывают последовательность событий после воскресения Спасителя. Попробую заработать тысячу долларов, обещанную тому, кто гармонизирует эти последовательности. Не знаю, удастся ли мне с первого захода добраться до последней конкретной точки, но принципиальный ответ я уже знаю. Последовательности это наша специализация. Скажу сразу, они будут разными в зависимости от того, что вокруг чего вращается. Земля вокруг Солнца, или Солнце вокруг Земли. Вы увидите, что не зря люди ломали копья по этому поводу. Вообще, если начать разбирать какой-нибудь старинный спор, то постепенно становится ясно, что спор этот был не зря. Думаю, даже и дискуссия по поводу длины крыльев у ангелов была не просто схоластикой. Поэтому сразу исправляем эту единственную ошибку Якова Кротова в передаче. То есть для Библии далеко не все равно, что вокруг чего вращается. Настолько не все равно, что это будет решать, есть бог или нет. Добавлю также, что в этом эссе будет видно, что физик может много сказать о любви и ненависти между людьми. Вплоть до того, что будет показано, как любовь меняется на ненависть. Научно показано.

Но начнем с конца. С заключительной речи профессора атеизма Юрия Муравьева. Будет показано, как он отречется от науки только для того, чтобы не признать существование бога.

 

Товарищи, своей неумолимой логикой, которую я сам так долго призывал, вы прижали меня к стенке. Но не думайте, что я просто так сдамся. У меня есть последний окоп, который вам не взять.

Да, бог есть, НО НЕ ПРО НАШУ ЧЕСТЬ. Бог, сказал Борис Парамонов, он ведь маленький. Но как видно, он не просто маленький, даже не очень маленький, он СЛИШКОМ маленький. Л.Д. Ландау говорит, что человек добрался до таких вершин в науке, что может понять то, чего не может уже вообразить. Так вот, вы сами утверждаете, что бог это настолько маленькая величина, что ее нельзя даже себе представить. Так, значит, кто же может принять этот очень, очень маленький сигнал? Кто, то есть может в него верить? Гоголь? Так у вас, что, Гоголи, как грибы растут? Лев Давидович Ландау? Альберт Эйнштейн? Серафим Саровский? Вильям Шекспир? Александр Сергеевич Пушкин? Нет, друзья мои, я повторял и повторять буду:

– Ты не Пушкин!

Мы масса и подчиняемся другим законам. Законам революционных масс. Мы приемники третьего класса. Не Грюндики!

Может не только бог, может и инопланетяне есть! Я не против. Но можем ли мы жить, принимая во внимание их существование где-то тридесятом царстве? Очевидно, что нет. Может быть, когда-нибудь, через пять тысяч лет инопланетяне подлетят поближе, тогда может и будет человечество учитывать их влияние на нашу жизнь. Так же и бог, пусть подрастет до того, чтобы мы могли его увидеть. А так он слишком далек от народа. Вот приблизится, тогда может, я и сам скажу:

– Верьте.

А так мы каждый раз будем попадать впросак, принимая во внимание бесконечно малые величины.

И если способность понимать НЕПРЕДСТАВИМОЕ это неотъемлемая обязанность ученого – ВНИМАНИЕ! – я отрекаюсь от науки.

Да! Но, зато я могу не верить в бога. Бога нет. Обратного вы мне все равно не докажете. Я буду читать и писать учебники, это мой дом и я буду здесь жить без необходимости верить в бога. Так сказать, учиться, учиться и учиться!

За сим…

P.S. Да так все живут.

 

Итак, вы только что видели сеанс черной магии. Теперь попросим показать ее разоблачение. Пожалуйста...


«Пятое Евангелие»

Ирина Бусенок

…Леонидия Марковна плакала навзрыд. Упав на колени и обхватив руками вельветовую подушку, она плакала и плакала, изливая свое горе до тех пор, пока растревоженное сердце не начало ныть и покалывать у нее в груди. Пушок, немного удивленный и испуганный таким количеством слез, преодолел свою слабость и робко лизнул ее мокрую щеку. Соленый вкус ему явно не понравился. Он недовольно сморщил нос и громко чихнул.

Его хозяйка невольно улыбнулась сквозь туманную пелену слез, застилавшую ей глаза.

Поздно вечером, когда корвалол оказал свое успокаивающее действие на ее трепыхавшееся сердце и когда руки ее перестали дрожать, она раскрошила маленькую желтую таблетку в ложке и, смешав ее с молоком, дала выпить Пушку.

Чудо не замедлило повториться. Всего пару дней промелькнуло за окном, и большой рыжий кот снова начал крепнуть, веселея на глазах. И снова наступило благословенное время мира и спокойствия.

Февральские дни были ярче и прозрачнее. Сидя у окна на низком стуле, Леонидия Марковна щурила глаза, глядя на острые солнечные блики, что плясали на кончиках начинавших подтаивать сосулек. За толстой рамой с двойными стеклами, не чувствуя холода, пожилая женщина и ее кот были вновь счастливы…


«Саша Редька»

Андрей Бусыгин

Я снова в своём городе. Меня не было здесь пять лет. Целых пять лет. За это время город стал необитаемым – мне некуда идти. Льёт дождь. В пять вечера через пять лет – темно, холодно. Кажется, что даже чугунные львы у ворот поджимают хвосты от ужаса.

Небольшие сказочные домики ещё не вытоптали эти громадные чудища – многоэтажки. Но сейчас тут всё наполнено страхом. Он льёт сверху, разбивается об оконные стёкла. Каждый шаг дается с трудом – страх бурлит под ногами.

В этом необитаемом месте есть люди...


«Двести слов без заглавия»

Татьяна Бутовская

«...– Вы сказали «аскеза»? – в его фаюмских глазах вспыхивают огоньки любопытства. – Позвольте спросить, как вам это видится?

Я объясняю, «как мне это видится»: узкая кровать с панцирной сеткой, солдатское одеяло, стол, стул, оловянная миска и кружка, пачка писчей бумаги и чем писать. И разумется, полная изоляция от внешнего мира. Всё.

– Мы поняли, – кивает он, – строгий режим и надзирающая сила, которая не позволит вам сбиться с курса, пока вы не достигнете конечного результата.

– Да, – сознаюсь я.

Он разворачивается в кресле, склоняется к своему напарнику, похожему на канцелярского делопроизводителя:

– Работаем вариант «лагерной шарашки».

И мы подписываем договор, радикально меняющий  мою жизнь...»

 

_________________________________________

 

Человек отказывается от свободы и становится добровольным узником, чтобы завершить некий труд, чрезвычайно для него важный.

Чем закончится эксперимент?


«Шарашка. Текст.»

Николай Буторин

Россия бьет поддых и в груди,
Россия гнёт тебя и крутит:
терпи, страдай, рычи, бодайся –
но не сдавайся! Не поддайся!

Господь… подумает об этом.
И кто-то станет тем поэтом,
чья громыхающая лира
сметёт Россию с карты мира…
«Многоточия»

Александр Бывшев

Окрашены небесной синью
Верхушки стареньких осин...
С тревогой вечной за Россию
Средь росных трав стою один.

И в эту даль гляжу до боли.
Ищу ответ на свой вопрос.
Полынью горькой пахнет поле.
И всё вокруг дрожит от слез...

За светом тьма идет по следу.
И сколько небо не проси,
Покоя не было и нету
На неприкаянной Руси.
«Случай в пути»

Владимир Быков

Лес, тёмный, лохматый, нависает над дорогой по обе стороны. Полоска чёрного неба вверху усыпана идеально-яркими белыми звёздами. Шины мягко, убаюкивающе шуршат по асфальту. Нет, всё-таки надо чего-нибудь врубить... Зеваю, рука тянется к пульту. Давай, родной, хоть одну. Для тех, кто не хочет проснуться в кювете. Ну! Бесполезно. Радио отвечает ровным раздражающим шипением, чейнджер уныло моргает надписью «No Disk».

Как она может так ездить?! Хотя, куда ей ездить-то? Дом, школа, супермаркет, и привет. И нафига ей эта музыка? Вот если я её поцарапаю, тогда да! «А ты видала? Юлька сегодня вся подранная приехала. Своему давала. Ага. Мужики безголовые. Давай им потом...» Я ухмыляюсь этой своей фантазии, достаю сигарету. Ничего, ещё километров двадцать, и поворот на Армеевку. Чёрт! Руль влево! Машина кренится, вылетает на встречную полосу. Вправо, тормоз! Горький привкус табака во рту. Медленно прихожу в себя, открываю дверь, выплёвываю откушенный фильтр. Ватные ноги почти не слушаются. Из темноты в тусклом свете габаритов показывается она.

– Вы, девушка, сумасшедшая, или вам просто жить надоело?! – Иду навстречу, ору, нелепо размахивая руками.

Она растерянно улыбается, засовывает руку в карман, достаёт что-то квадратное с маленькими, еле заметными блестящими рожками, удивлённо на это смотрит. «Шокер!» – мелькает в моей голове. Я отпрыгиваю, ретируюсь обратно к двери.

– Нет, нет, не бойтесь, – спохватывается она, быстро кладёт «шокер» обратно, поднимает ладони. – Вот, глядите.

– Чего мне глядеть? – удивляюсь я, пытаясь получше рассмотреть её в полутьме.

Лёгкий белый плащ, скорее даже халат, светлые теннисные туфли, тёмные волосы, причёска «а-ля пятидесятые».

– Ничего, – пожимает она плечами. – Я задумалась просто, извините. Вы знаете, что? Вы езжайте себе... Со мной всё хорошо. Правда.

– В Армеевку идёте? – интересуюсь я, мысленно подсчитывая, сколько часов ей ещё топать.

– Нет, что вы. Мне тут рядом.

– Рядом?! – с нескрываемым сарказмом изумляюсь я. – Вы хоть знаете, где находитесь?! Тут на сто километров нет ничего. Заповедник. Слыхали такое слово?

– Слыхала, – улыбается она той же растерянной улыбкой. – Вы не волнуйтесь. Хотите, я первая уйду?

Она по-докторски засовывает руки в карманы халата, бодро повиливая бёдрами, проходит мимо ошалевшего меня, удаляется в свете фар...


«Шуты»

Татьяна Быченко

стоит посмотреть на слово

пристально

в упор

с вызовом –

 

обязательно обнаружится

что за ним

прижавшись спиной

затаив дыхание

кто-то прячется посторонний

 

стой, наглец!

руки вверх!

 

выходят                                                      

толпами

как дезертиры

худосочные

но – слова

 

пригладишь, причешешь

заплетешь, как ленту в косу,

в поэму


«Четыре имени»

Борис Бычков

Очень давно, когда на Ямале водились волосатые слоны, а Белый и Чёрный шаман жили на одном берегу, по эту сторону Большой воды, в одной светлой яранге Среднего мира родилась девочка, которую назвали Кэрэгээнэ – Прекрасная. Другой она и не могла быть – её мать Куонняй (Солнышко), а отец – очень дальняя, но всё-таки родня самого Айыы ойууна, могучего Белого шамана.

В это же время, в другом улусе, в просторной яранге появился на свет другой малыш – долгожданный первенец. Он сразу и без боязни протянул руку к огромной лайке, лежащей возле очага. Его так и назвали – Толлуман (Бесстрашный).

Много вёсен прошло – двадцать раз оленихи в стаде его родителей оленят приносили, прежде чем вырос и возмужал Толлуман, превратившись в сильного, красивого молодого человека. Всё удавалось Бесстрашному: он не знал поражений ни в схватке с противником, ни в борцовских состязаниях, а однажды даже победил Большого белого хозяина – медведя. «Мягкого золота» в его яранге было так много, что он щедро раздавал его другим. Хватало у Толлумана и жёлтого металла, и сверкающих «звёздных брызг», что глубоко в земле находили, и которыми можно было резать даже железо. Лучшие стрелы и лук тоже были у него, как и самые лучшие собаки во всей тундре.

Все восхищались и нахваливали его – и охотник отменный, и следы читает, и добытчик клыка, и самое большое стадо оленей имеет, а ещё добрый, честный, справедливый и сильный. Наконец, наступила пора невесту искать завидному жениху. Прослышал он как-то о Кэрэгээнэ – есть, мол, такая в далёком улусе – стройная, как сосна, с точёными ногами, с длинными руками, как крылья чайки, с чёрными, но такими горячими сверкающими глазами, словно таинственные драгоценные камни; всё по хозяйству делать умеющая (и огонь в яранге хранит, и нежнейшую жеребятину отварит и кэрчэх (сливки) с морошкой взбить умеет; и малицу сошьёт и тыс-этэрбэс (унты) разноцветьем (балэ) украсит на загляденье) и старших почитающая.

Недолго думал Толлуман – быстро сосватал Прекрасную и, конечно, сразу получил согласие. Так он почти стал обладателем ещё одного Сокровища...


«Как Толлуман за женой ходил»
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

18.11: Лачин. Три русских стихотворения об Ульрике Майнхоф (рецензия)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2017 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!