HTM
Мстить или не мстить?
Читайте в романе Ирины Ногиной
«Май, месть, мистерия, мажоры и миноры»

Авторы

Габриэль Гарсиа Маркес

...Стар и млад одновременно поняли, что в этой комнате всегда март месяц и всегда понедельник, и тогда стало ясно, что Хосе Аркадио Буэндия был не так безумен, как считали в семье, и что у него одного хватило ума понять ту истину, что время тоже терпит бедствия и переживает катастрофы и потому может дробиться и где-то, в какой-то комнате оставлять свою вечную частицу...


«Сто лет одиночества»

Голос Из Трубки

Вот и сломано все, как часы, но швейцарских зон,
будто солнечный луч погрузился в небес изгиб
и сгинул.
Сезон зонтов навевает всем полусон,
улыбки раздирают рот на полу-куски.

Этот видео-каст каждый божий день в глазах,
пасторы не простят, они накладут табу…
Оглянись назад,
может и ты в гостях
у семейства звезд, что поспешно свернулись в табун.

Он ли тот, что горит,
ты ли та, что кричит «люблю»
(наблюдать за танцем огня в афганских зыбучих песках),
искать
открытость, но натыкаться на люк,
и эту минутную слабость не покажет канал «дискавери».

Ночь-словно рай для болеющих светобоязнью,
берега морфея смывает, как черную тушь
по-другому все:
вечер вскрывает пакетики с язвами.
и по коже струятся не губы
а подлый контрастный душ.
«Субъекты»

Гореликова

...Через полчаса Макеев был готов – чисто выбрит, обряжен в костюм, купленный в Милане, и туфли, купленные в Лондоне. Под мышкой он держал кожаный портфель с бронзовыми застёжками.

Сел в машину, глянул в зеркало. Исфандияр-ака восседал на заднем сиденье и невозмутимо смотрел вперёд.

– Ну, Хоттабыч, поехали, – сказал Макеев, поворачивая ключ зажигания.

На повороте Макеев притормозил около знакомого шалмана, где его уже ждали. На обочине топтался смуглый парнишка, не то узбек, не то таджик. Макеев обменял купюру на замасленный пакет, от которого валил пар, и передал пакет Исфандияру. Процедура напоминала дозаправку самолета в воздухе, настолько слаженно действовали все участники.

Машина покатила по Новой Риге. В зеркале заднего вида Макеев увидел привычную картину. Старик с длинной серебристой бородой сжимал лепёшку ладонями и жадно втягивал ноздрями горячий хлебный дух.

В который раз Макеев пообещал себе проследить, что же произойдёт с лепёшкой. С тем, что Исфандияр-ака является галлюцинацией, он давно смирился, но куда девается лепёшка? Ни разу он не находил в салоне не только её саму, но и крошек.

Галлюцинация съела материальный предмет? Чушь какая…

Или приходится признать, что всё, что его окружает, тоже галлюцинации. И дом в три этажа, и жена, и вот этот мерс, и тандырная на повороте, и он сам.

И как будто в пандан его мыслям ветер вздул крупитчатый снег, завертел, скрывая лес по обеим сторонам шоссе, бросил горсть на лобовое стекло.

Не-ет, не галлюцинация, врёшь! Немецкие откалиброванные дворники дисциплинированно замахали, стирая с безупречно прозрачного стекла снежное российское недоразумение.

Омыватели, подогреватели, климат-контроль, вкусный кожаный запах.

Кстати, о запахе. Исфандияр-ака сидел, мирно сложив руки на коленях. Лепёшки не было. Вот блин, незадача! Ну ладно, завтра-то он точно проследит...


«Бегство мистера Макеева»

Горжетка

Камень оказался здесь случайно. До этого он мирно лежал на дороге, взирая на всё происходящее взглядом вечности. Ничто не могло поколебать его невозмутимость. Дождь ли, снег, жара или лёд – ему всё было нипочём. Он не умел мёрзнуть, никогда не потел, ему не бывало больно, и он спокойно обходился без солнца, воды и пищи.

Вот уже несколько дней Камень путешествовал вместе с грузовиком, удобно утроившись в протекторе его шины. Но сегодняшний день готовил ему сюрприз, и на повороте Камень вылетел из своей каюты, прокрутил в воздухе виртуозное сальто и, наконец, плюхнулся в клумбу, благоухающую тонкими цветочными ароматами.

– Ну вот, – заключил он философски, – новое место жительства. Что ж, нам не привыкать, поживём и тут. Может, здесь и не так уж плохо. Посмотрим: времени у меня – полно.

– О-о-о! У нас новый жилец! – зашумели цветы. – Милости просим! Такого у нас ещё не было. Такой большой и серый. У него столько граней... Наверное, он очень умный, раз всё время молчит. Ну, ничего, мы с ним подружимся. Мы же такие приветливые и такие прекрасные. Нас нельзя не полюбить!

– А.. Цветы... – думал Камень. – Эти нежные недолговечные создания. Они так радуются жизни, так тянутся навстречу солнцу, так жадно пьют воду. А потом, в один прекрасный момент, раз – и всё. Они похожи на сухие веники. Никому не нужные. И даже люди, которые так поначалу о них заботятся, не хотят потом смотреть в их сторону...


«Бабочка и Камень»

Гости «Новой Литературы»

Александр Левковский: Вообще, нашим читателям было бы интересно услышать от вас развитие этой мысли о том, почему одному человеку дан писательский талант, а другой, не менее достойный и умный, лишён этого таланта начисто. Это ведь не то же самое, что наличие или отсутствие музыкального слуха, или таланта живописца, или инженерных способностей, не так ли? Мне в моей литературной практике часто встречались интеллигентные, начитанные, грамотные люди, способные написать блестящую статью или эссе на изысканном русском или английском, – но совершенно беспомощные в попытках создать художественное произведение, где надо выстраивать интересный сюжет, выписывать образы героев, нагнетать напряжение, рисовать тонкими штрихами атмосферу, доводить повествование до кульминации...

Это именно то, что называется, увы, – отсутствием писательского таланта.

 

Дина Рубина: Вы имеете в виду довольно распространённую драму. Она тем более значительна, когда человек не подозревает об отсутствии у себя оснований для творчества и усердно строчит и строчит. Вы спрашиваете – почему? Я отвечу вам...


«Творческая беседа с Диной Рубиной»

Лилия Гаан

Крым, Украина, майдан, санкции, вторжение на территорию сопредельного государства! Надоела истерия в Интернете! Да и не суть, что именно «Незалежная» – причина ненависти всей Европы к «путинскому режиму». История этой неприязни давняя, да ещё старательно лелеемая западными СМИ. Было время, когда я считала, что слухи о нелюбви европейцев к русским сильно преувеличены, а то и вообще существуют только в головах наших идеологов. Да что там – была твёрдо уверена, что это вздор, до тех пор, пока старинная подруга моей матери Марьяна Павловна не побывала в гостях в обычной шведской семье.

Сколько я себя помню, тетя Мара всегда была элегантной, знающей себе цену женщиной. Сейчас ей около восьмидесяти, но глядя на её гордо вздёрнутую голову с подкрашенными в фиолетовый цвет и тщательно подвитыми кудрями, как-то не поворачивается язык назвать эту леди бабкой или старушкой.

А между тем, Марьяна Павловна Климкина прожила не совсем обычную жизнь...


«"Развесистая клюква" по-шведски»

Сергей Габдуллин

Андреев был персонажем какой-то книги. Персонажем второстепенным, незначительным. Настолько незначительным, что однажды автор взял и вырвал из рукописи все страницы, где он упоминался, а потом написал их снова, но уже без Андреева. Так он и жил в неоконченных главах.

«Уже немолодой, невысокого роста, сутулый и сухощавый» – вот и все, что было написано о его внешности. Наверное, он был служащим какой-то мелкой конторы. Но какой именно – придумано не было, и Андреев не знал, чем занимается.

…а имени у него не было. «Фамилии будет вполне достаточно», – подумал автор, когда впервые написал о нем...


«Андреев»

Юлия Гайнанова


Мартин Гал

...Читательский суд над творениями Кафки был назначен на десять часов утра 20 февраля 1922 года. У Кафки оставалось четыре недели для окончательной подготовки своих текстов к этому событию. Он внимательно прочёл все свои произведения и распределил их на три части: одну составили уже «готовые» произведения, не нуждающиеся в правке, в другую были включены тексты, требующие окончательной редакции, третью же часть составили работы, исправлять которые не было никакого смысла – их было больше всего – Кафка считал их слабыми и неудачными. Эту группу произведений Кафка даже не собирался брать с собой. Его усилия сосредоточились на текстах, которые нуждались в окончательной правке. Три недели Кафка напряжённо работал: правил старые и новые рукописи. Измученный бессонницей и кровохарканьем, Кафка временами уже не понимал, что с ним происходит. Напряжение достигло предела в последнюю неделю. Кафка переутомился и смотрел на свои рукописи с настоящей ненавистью. Он вложил в них все свои силы и теперь ощущал жуткую опустошённость. Кафка твёрдо решил, что последние два дня он будет отдыхать и не притронется к рукописям.

В первый день, отведённый отдыху, он хорошо выспался, затем выехал за город и целый день гулял в лесу. На следующий день Кафка катался на лошади, затем играл в бильярд, а вечером осчастливил неожиданным приходом свою любовницу, у которой, уставший от любовных утех, остался на ночь. Утром, свежий и отдохнувший, он вернулся к себе домой, взял портфель, наполненный рукописями, и направился по адресу пражского «Клуба Читателей»...


«Дверь Кафки»

Владимир Галат

В суматошном окне уходящего дня
Остановка на миг – как пророчество:
Ты, как будто еще и не все растерял,
Можешь что-то вернуть, если хочется.

Разбросать все легко, нелегко все поднять –
Это временем схвачено цепко.
Надо крепко задуматься, чтобы понять,
И понять, чтоб задуматься крепко.

Вспоминается с грустью и мне иногда
Чей-то взгляд удивленный, восторженный.
Как же щедро судьба одаряла тогда,
А я мимо прошел, растревоженный.

То, что свыше дано, это нужно понять,
Терпеливо взрастить, не сгубить.
И потом всему миру щедро отдать.
И взамен… ничего не просить.

Ну а я почему-то от всех убегал.
Всем пожертвовал, всем!..
Ради творчества!
И теперь я один, и сражен наповал
Лучшим другом своим – одиночеством.
«Чужая любовь»

Игорь Галеев

...Тут Дрынцалов Антонину отдубасил. Сначала приходил ко мне, грозил чего-то сотворить, обещал уши надрать. А я-то причём?

Я ему говорю:

– Господин Дрынцалов, вы же богатый человек, почему же вы не купите её верность? Заплатите ей хорошенько – раз и навсегда, и не будет проблем.

– Издеваешься? Издевайся пока.

– Да я к Антонине и не прикасался.

– А кто у тебя за занавеской?

– Там типа буддийской статуи. Там мой молитвенный уголок. Я, видите ли, как бы буддист.

Он подошёл и отдёрнул занавеску.

Сокил сидел как монументальный Сиддхартха. В позе лотоса. Ни один мускул не дрогнул на его отрешенной физиономии.

– А чё это он в современной одежде?

– В нашей секте так принято.

– Ну и рожа! А чё это здесь подушка и постель?

– Я днём сплю иногда рядом с ним, медитирую.

Дрынцалов ткнул пальцем в щёку Сокила.

– Тёплая. Он чё у тебя – с подогревом? Мудитируешь, говоришь?

И неожиданно – как треснет Сокила по лбу!

Тот дрогнул всем корпусом, и покачался, как пошатнувшийся монумент. И вновь ни один мускул не дрогнул у этого истинного ценителя коварных женщин. У него многовековая практика – впадать в коматозное состояние. Чтобы не предавать своих возлюбленных щекотух.

Дрынцалов остался обескураженным – после такого удара всё должно было вскрыться.

– Из чего он сделан? – загорелся в нём предпринимательский интерес.

– Это особый сплав. Материал сделан в США, – ответил я, еле удерживая хохот.

Он попытался поколупать ногтём обнажённую руку Сокила, но тут я задёрнул занавеску.

– Изделие дорогое. Вам достаточно?..


«Вкус жизни»

Ася Галимзянова

...Настоящее стало выглядеть нелепым сновидением без конца. Иногда я выходил на площадь города, садился на большой камень. Меня удивляло павильонное солнце, небо, властно держащее землю под колпаком. Там, где я был с ним, небо и солнце не казались такими равнодушными, облака не плыли так гордо, а танцевали и приглашали танцевать… Однажды я вышел на балкон в полночь, было темно, на соседних балконных веревках сохли простыни. Я любовался ими: с одной стороны они, выкрашенные ночью в краску чернее черного, были черны, с другой, освещенные легким светом комнатной лампочки, отливали золотом. Чернота и золото, отграниченные такой четкой и прямой линией. Не сводил с них глаз. А потом пошел дождь, и на балкон вышел хозяин, раздетый по пояс, небритый и большой. Он отцеплял прищепку за прищепкой, разрушал всю красоту, все совершенство вещи. Я понимал, что, должно быть, он страшится, что простыни вымокнут, но чего бояться мокрой простыни, пройдет ливень, и она снова станет сухой. Такие вещи никак не укладывались в моей голове, не могли уложиться. Из мелочей складывается отношение к крупному.

Но нет, я вовсе не был странным, всему изумляющимся чудаком; ни чудаком, ни чужим. Я работал, как и все, говорил с людьми о фильмах, машинах, последних модах, девушках, шутил, мне отвечали, мне улыбались. Во время разговоров мне никогда не было тошно, всегда после. Тогда окружающее теряло всякую значимость, мои шутки, слова становились мне же и ненавистны, они как-то находились вне меня и возникали не во мне. Непонятно, зачем, я пересиливал себя, чтобы озвучить то, что вне меня, приписывал себе то, что мне вовсе не принадлежит. Тогда я вспоминал наше с тем странным человеком молчание, оно делалось каким-то таинственным счастьем и возбуждало во мне непередаваемое чувство печали, на которую пролили много-много света и добра, все вечное отражалось в том молчании, вся вечность…


«Вся жизнь»

Ольга Галицкая

…Оказывается, когда папу сбила машина, он, понятное дело, свалился на землю, открыл глаза и увидел небо. Звезды и все такое. И тут вдруг до него дошло, что он давным-давно не видел звездного неба. То есть он, конечно, знал, что где-то там наверху имеется небо, и помнил даже, что днем оно светлое, а вечером, наоборот, темное. И про звезды тоже слышал, не в лесу живем. Знать-то знал, но не видел. А может, и видел, но не замечал. Не обращал внимания и не придавал значения. А тут, бац – и увидел. И отчего-то почувствовал себя папа совсем крохотным. Лежал на земле, в луже, смотрел на его Величество Звездное Небо и чувствовал себя малюсеньким таким. В масштабе Вселенной…


«В масштабе Вселенной»

Мария Галкина

высококвалифицированные,
скукой продезинфицированные,
буднями пахнущие врачи
зря
тратят усилия
на меня.
бессильны!
дают капли с привкусом ноября,
чтобы с разбегу
разгневанным снегом
не ранить.

память,
мчи!
яблочным августом лечи,
тысячезвёздным небом,
чёрствым чёрным чудесным хлебом.

как-то после обеда
лепестком светлым
с ветром
улетело
за туманные километры
шумное шестнадцатое лето.

где ты?

грустит без ответа
серебристое сентябрьское «апчхи».
вечер с Чеховым.
он молчит,
а в глазах мешочки со смехом.
«Простуженная история»

Александр Галькевич

...В полном соответствии с правилами дрессировки (простите, «воспитания») тяжесть наказания соответствовала тяжести совершенного преступления. Замечание в дневнике влекло за собой несколько ленивых шлепков, невымытая посуда – десяток ударов ремнем, разбитая тарелка – полновесную порку. Окон в своей жизни Витька еще не бил. И поэтому его страх перед грядущим наказанием неисчислимо усиливался темной, зловещей, как наползающая из-за горизонта туча, неизвестностью.

Не найдя никакого выхода – не представляя даже, в каком направлении его искать, – Витька встал, уныло поплелся в ванную, затолкал подальше с глаз резиновый шланг и вернулся на прежнее место. «А если притвориться больным?» – пришла на ум мысль. Внешне она выглядела привлекательной: кто же, в самом деле, будет бить ремнем больного человека, даже если он действительно в чем-то виноват? Но Витька отнесся к ней скептически. Из опыта он знал, что мать так просто не проведешь, а разоблачение будет означать лишь дальнейшее ужесточение наказания. Вот если бы с ним действительно случилось что-нибудь такое, что по-настоящему грозило бы его жизни «А если…» – Витька вдруг подумал о домашней аптечке в кухне на стене. Эта идея ему понравилась, более того – захватила целиком. Перед глазами зримо встала картина: он, бездыханный, лежит в больничной палате, вокруг толпятся врачи и медсестры, безуспешно пытаясь вернуть его к жизни, а позади них – мать с заплаканными глазами и… раскаянием на лице.

Торопливо, словно боясь не успеть, хотя до прихода домой с работы матери оставалось еще больше двух часов, Витька прошел на кухню, снял со стены аптечку и вытряхнул ее содержимое на стол...


«Посев и жатва»

Григорий Ганзбург

Сколько лет живёт Россия,
Только ночь да ночь.
Сколько раз идёт Мессия,
Слышит «прочь» да «прочь».

Ты, Мессия, инородец,
Длань Твоя легка.
Здесь родней «кремлёвский горец» –
Чёрствая рука.

Где, Россия, наш Спаситель?
Изгнан? иль убит?
На этапе? в пересылке?
Аль во рву зарыт?

Быть живою расчленённой
На роду тебе
Писано. Умалишённой
Не перечь судьбе.
«Из цикла "Стихотворения с заголовками в конце"»

Владимир Ганзенко

…угловатый человек привычно ерошит ладонью короткие рыжие волосы. У него длинное лицо и добрые близорукие глаза. Они стоят вдвоём на открытой площадке под самым небом. Пол вымощен чёрно-белой плиткой. Ветер посвистывает неодобрительно. О чём мне с ним говорить? Он всё равно не поймёт ни слова.

Рыжий начинает первым.

Ты беспокойный человек. Если будет нужно, я найду повод побеседовать с тобой в подвале. Но… Не думай, что я поволоку тебя на дыбу, начну рвать раскалёнными клещами. Такая боль проходит. От боли люди перестают ощущать свою вину. Они начинаю жалеть себя и ненавидеть правосудие. Ты согласен со мной?

Шах.

Правосудие? Я бы согласился с тобой, если бы мы обсуждали эту философскую проблему за кружкой дешевого вина в приятной компании. Но ты уже запустил свои пальцы в мою душу, это похуже, чем ржавые клещи.

Я прикрылся.

Ты не понимаешь. Я не причиню тебе вреда. Я не могу причинять людям вред. Только боль. Ты не понимаешь.

Ещё шах.

Я не понимаю тебя. Ты кажешься мне несчастным и добрым человеком, но я знаю, что это не так. Ты не несчастный, не добрый и не человек. Я не понимаю тебя.

Жертвую коня.

Ты обвиняешь меня. Это жестоко. Это похоже на мою работу. Но я делаю это гораздо лучше. После моего подвала люди начинают обвинять себя, и такое правосудие поистине безгранично. Любому найдётся, в чём себя обвинить, надо лишь правильно выбрать дорогу к сердцу. Ты хочешь попробовать?

Неудачно.

Эти дороги приводят не к сердцу. Кажется, я начинаю понимать. Ты…

Шах.

Помолчи. Да. Я попробовал раньше других.

Прикрывается слоном.

А ты пытался повернуть обратно?

Шах.

Молчи! С тех пор…

Мат. Я спускаюсь один...


«Перелёт»

Сергей Ганюшкин

Однажды мудрый Юн Далалин проходил мимо какой-то деревни. Деревня была большая и, судя по мельнице, мычанию коров и крикам петухов, достаточно зажиточная. Но ни название деревни, ни богатства её, мудрого Юна Далалина не волновали. А вот высокий холм, у подножия которого она раскинулась, – очень. Поэтому мудрый Юн Далалин обошёл деревню стороной и, помогая себе видавшим виды сучковатым посохом, поднялся на высокий холм. Здесь огляделся. Красота неописуемая: с одной стороны – деревня, с другой – река, с третьей – лес, с четвёртой – поле. И простор во всю ширь, до самого горизонта.

Улыбнулся мудрый Юн Далалин в усы чему-то своему, расстелил циновку и устроился в позе созерцания, дабы сделать ещё один шаг к Просветлению.

В ту же пору проходил мимо крестьянин, из той самой деревни. Видит – старик в гору лезет. Бодро так, словно легко ему, и вся эта круча нипочём. Удивился крестьянин, да и подумал: «Дай-ка пойду вслед за ним. Глядишь, узнаю у него секреты бодрости и здоровья до преклонных лет». Подумал – сделал. Взобрался вслед за стариком на холм. Запыхался, ноги болят. Смотрит, а старик-то уже на циновке в странной позе расположился, да и вглубь себя смотрит. Не стал крестьянин тревожить мудреца. «Буду, – думает, – повторять за ним, вдруг чуток Просветления и до меня дойдёт». Долго пыхтел, кряхтел, тужился, пыжился крестьянин, но позу созерцания так и не смог осилить. Скрутился тогда во что-то более-менее похожее, сидит – боль терпит, но что ж, думает, делать коли наука без труда не даётся...


«Храм на холме»

Марина Гареева

Пучеглазую впадину бороздит
пятипалыми щупальцами полип.

*
Так ладонь превращается в чудо-юдо
для незримого мира немых вещей,
где неведомо «что», «когда» и «откуда»,
где бессильно магнита поле «зачем».
Волны тока блуждают в квадрате чёрном
да цокочут; смещают, проводят «боль»,
разрежая сосуды теней бескровных,
Неподвижность. Беспамятство.
Бог с тобой.

*
И в тебе, и вовне, и его так много,
что чело начинает кренить, клонить
к испещрённому светлым лучом порогу,
ты затянешься шрамом и будешь жить.
Тебя вырвут, заточат – разрежешь шагом
мягкотелую землю, плотней зажмут
рукоятку. А ты выбирай: быть шпагой
или верным кинжалом, разящим в грудь.

*
То ли кратко, то ль кратно – единой фразой
побеждай человека, отдав слова,
разделяя по-братски свою проказу
с каждым встречным. Покуда ладонь жива,
под костяшками гложет ли? прячет? нервы
в каменистой пещерности кулака,
не касаясь, сдувая пылинки скверны
с непокрытых словами плечей листка.
«Метаморфоzzы»

Зоя Гарина

...Евгения Соломоновна с большим трудом встала с инвалидного кресла. Четыре шага до стола, потом отдых, поворот и четыре шага обратно, отдых, поворот и можно опять упасть в кресло. Вот уже месяц, как она упорно тренировала парализованные после инсульта ноги. Ее совершенно не смущал приговор врачей: ходить не будет! Она будет ходить! Вот, она уже ходит! Кто скажет, что нет?

Вся жизнь для Евгении Соломоновны разделилась на "до" и "после".

"До" – закончилось на крыльце булочной, "после" – началось в инвалидной коляске.

Еще в больнице она, Игорь и Мотря решили жить вместе. Решение пришло как-то само собой, без особых душевных мук. Каждый знал, что их любовный треугольник, возникший еще в юные годы, – не простая прихоть, а судьба, которую невозможно обмануть. За полтора месяца Игорю удалось обменять две отдельные квартиры на одну коммунальную, в которой прописались две семьи. Игорь и Женя Черные – в двух комнатах, а Мотря Лисицкий – в третьей. Мужчины ускоренными темпами отремонтировали запущенную грязную коммуналку, и к моменту выписки Евгении Соломоновны из больницы ее ожидала светлая, чистая, с новой мебелью и домашней утварью квартира.

Может быть, эта перемена в жизни, сулящая душевную гармонию и возможность наконец быть честной по отношению к себе и своим близким, и помогала теперь Евгении Соломоновне так успешно бороться с тяжелой, почти безнадежной болезнью. И хотя нынешние будни Евгении Соломоновны напоминали жизнь спортсмена, собирающегося в ближайшее время выиграть олимпиаду, – бесконечные многочасовые попытки физическими упражнениями победить свой недуг, – она была счастлива...


«Романснебес»

Марта Гаузе

...Неизвестно, чем бы это закончилось для мужчины, если бы в сквер, переваливаясь на коротких толстых ногах, росших из гигантского тыквообразного таза, не проковыляла бабушка неопознанного возраста. Массивный низ её прикрывала пёстрая юбка, свисающая до талии грудь вольна была свободно болтаться в недрах кошлатой майки с Микки Маусом. Она грузно ковыляла сквозь сквер в поисках свободной скамейки; не найдя ничего лучшего, бабушка неуклюже плюхнулась возле мужчины. С трудом переведя дух, она обмахнулась рукой, зевнула и принялась оглядываться, пристально изучая гуляющих.

Осмотревшись и, очевидно, вынеся скоропалительный вердикт каждому из собравшихся, она наконец обратила внимание на своего соседа, к этому моменту затихшего. Критически осмотрев его, она вдруг переменилась в лице, бросила встревоженный взгляд на солнце, усиленно обдававшее жаром, и бесцеремонно ткнула мужчину в бок:

– Эй!

Мужчина не ответил.

– Эй, гражданин!

Тот даже не пошелохнулся.

– Мужчина!

Нет ответа.

Тут она вскочила, уперла руки в боки и заголосила, словно пожарная сирена, грозно оглядываясь по сторонам.

– Эй, вы, граждане отдыхающие! Не видите что ли – тут человеку плохо!

Несколько любопытных уставились в её сторону, выискивая взглядом, кому же тут плохо. Проходившая мимо пара мужчин, попивающих на ходу пиво, ускорила шаг.

– Вот же, мужчине плохо, – ткнула она обрюзгшею рукою в сторону своего соседа по скамейке...


«Скамейка на самом солнцепёке»

Алёна Гвардейская

...Машка вздохнула, громко отхлёбывая из чашки.

– В общем, когда он ушёл, жить не хотелось. Родила на нервах раньше срока. Хотела в роддоме оставить, но когда посмотрела на него… Эх, надо было, надо. Знаешь, Жека, я его иногда выкинуть хочу. В форточку. Или оставить на скамейке. Или подушкой прикрыть, чтобы не орал. Чтобы больше не слышать этого. Или глаза закрыть, и словно всё это не со мной.

Машка уставилась на свои руки.

– Я ведь, Жека, не играю больше. Вот как он родился, так и не играю. Он отнял у меня всё. Мужа, молодость, карьеру. Всё.

Машка заревела в голос, не сдерживаясь. Я снова делаю попытку её обнять.

– Вот только не надо меня жалеть! – орёт Машка.

Растирает слёзы по лицу.

– Знаешь, раз уж ты тут. Я схожу погулять. Просто погулять. Ведь я не хожу никуда.

Маша встала и попятилась к выходу.

– Я бегом. Туда, раз, и обратно. Воздухом подышу. А то вон синяки какие, – она смотрит в зеркало. Накидывает плащ. – Ну, я успокоюсь и приду. Ведь ты мне всё ещё подруга?

– Подруга, – машинально отвечаю...


«Быть матерью»

Наталья Гвелесиани

...Мать еще не вернулась с работы, и поэтому никто не удивился, когда Савельев, опустившись в кресло перед телевизором, уперся взглядом в экран, так и не включив его. Просто ему нужно было во что-то упереться. Пакет с продуктами он оставил лежать на полу в прихожей, а сборник японской поэзии положил на тумбочку. "И что – она умерла? Такая неприметная?" – подумал он с тупым удивлением. Он не понимал – как ее могло вдруг не стать? Той самой, что жила еще час или полчаса назад на самом среднем – четвертом этаже их комфортабельной высотки. Той самой, что неторопливо взбиралась в прелестную свою квартирку, где чувство уюта навевали старомодные, но жизнерадостные родители. Той самой, что вяло постукивала каблучками по дороге со школы, где училась средненько, потом – по дороге из института, куда попала чудом и прозябала так же средненько. Разве такие умирают? И такие, что ли, погибают?!

Савельеву захотелось вспомнить ее лицо, но он не смог, так как все время видел только ее спину со слегка сутулыми плечами и длинными руками, которые она носила неподвижно, будто волоча их за собою по воздуху, как отказавшие крылья. После окончания школы они с ней, кажется, никогда еще не шли так близко: всего в пятнадцати метрах друг от друга. Он стал тщательно вспоминать ее лицо школьных времен, когда они собирались детьми, а затем подростками во дворе большой компанией и вели то шумные, то тихие игры, но опять-таки не вспомнил ничего, кроме одного только носа – маленького, желтого, усеянного веснушками и крошечными угрями. Вспомнилось, что она всегда предпочитала игры тихие. А более всего она любила не играть совсем. Стояла, не спускаясь во двор, неподвижно, на среднем своем балконе, сложив руки на перилах, и смотрела всегда вниз, или в сторону – на соседние балконы.

Савельев уставился на увесистый том японской поэзии, который давил на тумбочку зеленью прочной обложки. Будто солнечный мелок расписал ее золотистыми буквами. Противный солнечный свет, который хочется зачеркнуть занавеской... Савельев вскочил, лихорадочно схватил сборник с полированной тумбочки, на поверхности которой отразилась на миг его молниеносная и даже как будто мохнатая рука и, выбежав на лестницу, спустил книгу в мусоропровод.

С этого дня он перестал читать, а телевизор предпочитал смотреть при потухшем экране...


«Круговорот»

Даниил Гезо

...Скоро превращусь в настоящего монаха. Каждый день хожу в церковь на Конюшенной площади, говорят, что местный настоятель, отец Константин из нашего рода-племени, учился вместе с Караченцевым в школе-студии МХАТа. Я наблюдаю за одним дьяконом, снимаю всю его фактуру, движения, характер. Что удивительно, по-моему, они действительно верят во все это. А что, если Касатский тоже верил? Но как, и во что? Лев Николаевич, во что веруете? Можно ли уверовать на сцене? Господи, если Ты есть, прошу Тебя, помоги, будь лапушкой. По вечерам пытаюсь читать, не могу, засыпаю. Лиза допивает все последние соки, завтра уйду от неё. Первая сцена получается прекрасно: я молюсь, затем слышу стук в дверь. Я её хочу еще до того, как впускаю её к себе в келию, идет монолог, я закрываюсь, продолжаю молиться, считаю до ста, вхожу к ней, гаснет свет. Со второй сценой по-прежнему проблемы, это нельзя сделать!!! Невозможно, Сергий верует, сто процентов даю против одного. Для того, чтобы это сделать, необходимо верить, и так, как он. Это не фарс, здесь есть что-то гораздо глубже, но как это сыграть? Придумал себе подмену обстоятельств, представляю себе, что в зале сидит Лиза и наблюдает, как я развлекаюсь с Ксенией Р., но, что удивительно, это меня не останавливает, а напротив, только еще более и белее возбуждает. Пытаюсь представить, что в зале вместе с Лизой моя мать, моя сестра, моя учительница начальных классов, в общем, все, кто верят, что я не подонок. Это не может меня остановить...


«Отец Сергий»

Дина Геллер

Я не "художник" – мне этого мало.         

Наблюдение (выделение), теория (понимание) и практика (познание) – вот мои три основные функции и занятия по жизни.

То, что видите вы, лишь малая доля того, что делаю я – рисунки статичны: это поток мыслей с фиксацией в картинку, фотография сознания, моё вИдение.     

Красиво это или уродливо, профессионально или по-дилетантски, завораживает или отпугивает, значимо или ничтожно – мне не важно, со знаком "плюс" или "минус" будет ваше впечатление , ценность представляет само наличие реакции.     

Тот, кто умеет думать и чувствовать, всегда найдет что-то для себя и сделает вывод – для себя, а это самое главное. Этого я и добиваюсь.


«Алиса в Стране Чудес 09»

Юрий Генч

Большинство здоровых людей чураются психиатров и психиатрии, инстинктивно пряча от любых вмешательств самое хрупкое и драгоценное – душевное здоровье. И в тоже время многие люди испытывают особый интерес к этой теме. “Дурдом” – это излюбленный антураж сумбура для модерновых фильмов, и преподносят там обычно карикатурные и зачастую весьма далекие от реальности иллюстрации к психиатрии.

Это – наш менталитет. В странах запада психиатр, психоаналитик, психотерапевт, психолог это привычные профессии; это специалисты, с которыми люди приучены сотрудничать с самого детства, и не считают это предосудительным. Ведь в здоровье любого человека самое драгоценное это психическое здоровье, это состояние его души. И тот факт, что сегодня у людей чаще всего страдает психическое здоровье, не удивителен. 3 тысячелетие – это прежде всего информационное перенапряжение психики. Молодежь "садится" на наркотики, более зрелые люди страдают от алкоголизма, депрессий. Неуклонно растет число самоубийств, разводов. Стареет население, а старые люди имеют большой риск психозов. Предлагаемые ниже читателю описания – это реальные случаи из жизни, истории болезней пациентов, которые живут и сейчас, и которых мне пришлось лечить в своей практике. Часто это поучительные в житейском смысле ситуации, или иллюстрации к разным душевным заболеваниям. Надеюсь, что эти очерки будут полезной информацией, и заставят задуматься.


«Особый случай»

Чёрный Георг

Мышь умерла поздно ночью, и было ей маетно, –
так же, как мне – наблюдать её трудный уход.
Ходики тикали, тихо постукивал маятник.
Мыши казалось, что смерть никогда не придёт.
Изредка дёргала тонкими лапками птичьими,
мелкие зубы оскалив и часто дыша,
слыша, как в лампе настольной поёт электричество,
маялась мышь… Умирала живая душа.
Хвостик подрагивал, усики слабо топорщились.
Мука светилась в мигающих бусинах глаз.
Спрятанный в маленьком теле, моторчик испорченный
бился, расходовал жизни последний запас.
Мерно тянулись минуты. Мышь знала, что близится
время агонии; истину эту приняв,
просто ждала, уповая, – вдвоём с несчастливицей, –
сжавшейся серенькой мышкой – внутри у меня…
«Lеs cоulеurs du tеmps»

Елена Георгиевская

…Они поехали бы домой автостопом, но, по причине окончания срока аренды, приходится тащить с собой все свое барахло. Вокруг тетки с тележками и дядьки с пивными бутылками. Это не тот год, когда самым модным считался душераздирающе розовый, и треть девиц вокруг казались двойниками глубоко мещанской героини «Трех сестер», зато мода на мужские стрижки a la зэк уже превратила большинство мужиков в лесные убожества. Жирные бритые курносые парни в мятых футболках глупо ржут и помахивают бутылками у края платформы. Колонна баб с сумками и тележками тянется мимо них. Придурок кажется стройным, как тополь, на фоне этих дубов. Он даже перестает производить впечатление придурка, хотя мужчины, пишущие стихи, не слишком часто кажутся умными. В нем есть некое сдержанное изящество. Саша вполне понимает себя. Вообще, довольно легко понять, что она в нем нашла, даже если не иметь в виду темную сторону личной жизни. Он ругает железнодорожников за повышение цен на билеты. Сообщает, что его не напечатали в литературном журнале.

Придурок – глубоко творческая личность. Он, как и Саша, заканчивает психфак и утверждает, что изучает на себе психологию творчества. Ему бесполезно объяснять, что словосочетание «психология творчества» в контексте мировой науки имеет отношение преимущественно к философскому словоблудию, а не к психологии как таковой. Саша не спорит с ним – она молча остается при своем мнении.

Она хочет тишины, чтобы по пространству вокруг нее не ездили машины, у любого входа и выхода тебе не совали разноцветные бумажки с идиотской рекламой, и нигде никто не орал. Осуществимо ли это желание, если у тебя мало денег? Воистину риторический вопрос…


«Луна высоко»

Мария Герасименко

Прямо с неба на ладошку
Мне упала снега крошка,
Приземлилась на ладони,
Зная: Тёма не уронит.

Смотрит на меня, сверкая,
Крошка снега кружевная.
Улыбается, искрится…
Как такому не дивиться?

Я красавицу-подругу
Дома схороню от вьюги,
А пока мы с ней в пути,
Пусть в кармане посидит.

Прибежал счастливый к маме,
Крошку стал искать в кармане:
– Вылезай, спаслись от стужи!
Только вместо крошки – лужа…
«Любимая книжка малыша и малышки»

Рита Герасимова

– Мама, отчего Река плачет?


«Река жизни»

Виктор Герасин

...В последний день перед Новым годом в отделении могло бы и никого не быть из больных.

Многие разъехались, разошлись по домам. А троим мужчинам и трём женщинам не повезло, все шестеро они – из дальних районов, кому двести, кому триста километров до дома. Да, могли бы, конечно, успеть, не случись под Новый год неувязка с лекарствами. На складе кончились, и три дня эти шестеро, которым вливали одно и то же, отдыхали. И только вчера лекарство привезли из соседней области. Теперь хочешь, не хочешь, а провожай старый год и встречай новый на больничной койке.

Под капельницей можно и уснуть. Но мужики занимали себя разговорами.

– Стены-то какие, – провёл Сергей свободной рукой по стене, – и что это за мода такая – в казённых домах красить стены в какой-то грязный цвет? Тоску нагоняют. Такой краской, к примеру, в хлеве у быка стены покрасить – конец придёт бычаре, подохнет от тоски.

– Не подохнет, кормить будешь, поить будешь – не подохнет, перезимует. Тебе что же, васильков-ромашек нарисовать, птичек-невеличек? – спросил Игнат, так мужики звали Игнатова.

– А что, и птичек-невеличек недурно было бы. А ведь новый год, мужики, тост надо бы поднять, поздравить друг друга, да и милых дам тоже, – приподнялся на локте Сергей, – как все порядочные люди...


«Весною соловей пропоёт»

Олег Герт

Письма. Забытая форма общения.
Смысла спасение.
Смысл проявляется в чтении,
не в говорении.
Знает заранее
автор письма, что его расстояние
до адресата – залог понимания.
То, что не сможет сказать на свидании,
выразит в строчках. Слова на бумаге рельефнее,
смыслы яснее. Куплетами, строфами, песнями,
строчками писем живем и воскреснем мы.
В письмах просторно, а в голосе тесно нам.
Всё, что не сказано – будет написано.
Тень от письма, словно эхо от выстрела,
в душах и в мыслях живёт, и единственно,
где формулируем правильно – письменно.
В памяти нашей останется истиной
то, что прочитано, а не услышано.
Только в письме умираем и дышим мы,
только в письме окликаем и слышим мы.
Нам не ловить воробьёв по-над крышами,
как не ловить нам и слов вылетающих.
Наши слова – на бумаге. Играючи,
страстно, развязно, певуче и праведно…
Тем – вылетающим – странно и завидно.
Наши слова выражаются строчками,
взгляды – пробелами, возгласы – точками,
слёзы абзацами, смех междометьями,
в них – потеряем, забудем и встретим мы…
«Архаика»

Игорь Герцев

...Так иногда бывает, что жизнь, текущая плавно и вполне закономерно, попадает в зависимость от случайных обстоятельств, которые исподволь, незаметно и шаг за шагом вклиниваются в жизнь, что постепенно начинает терять свою планомерность и значительность, дробясь на отрезки, дающие тебе за какое-то мгновение, протяженность которого не превышает порой и десяти минут, ощущение полноты и радости жизни, к которым ты полз всю свою жизнь изо дня в день, не зная, где подкараулит тебя счастье.

Особенно когда счастье сопряжено для тебя со смыслом жизни, и ты пытаешься искать его по учебникам мудрых жизневедов, а оно оказывается, как всегда, не здесь, а рядом, сбоку, и ты, вначале униженный его непритязательностью и недалекостью, отрицаешь его, но потом, под воздействием этих же самых обстоятельств, начинаешь замечать то, чего раньше не видел никогда, и эти самые обстоятельства, проявляясь незаметно, но постоянно, меняют твой взгляд на мир, и ты удивляешься этому появившемуся новому зрению так, если бы был до этого слеп...


«Старик»

Игорь Гилёв

 ...В кустах замаячили неясные фигуры, осторожно, крадущейся походкой приближавшиеся к нему. За спиной у каждого – автомат. Сергей узнал Ирмякова, Пидворенко, Сосуна, Мишу-толстого и, как ни странно, Кекса. Когда они подошли совсем близко, Бобрушев прицелился и плавно, как учили на стрельбищах, потянул спуск. Треск автоматной очереди вспорол царившую в ночной тайге настороженную тишину и беглец увидел, как освещённые мерцанием очереди вспухают и расплываются чёткие тёмные пятна на неясных, полуразмытых мраком силуэтах, как те, судорожно скорчившись, будто подкошенные валятся на землю. Сергей отчётливо слышал крики их и стоны, но словно рука провидения переводила ствол его автомата с одной тени на другую и Сергей бил, бил пока не опустел магазин… 


«Сон в дембельскую ночь»

Евгений Гирный

Утро. Солнце. На работу.
День. Работа. Перерыв.
Сердце загуляло что-то.
Тихий вечер. Нервный срыв.

Ночь. Искусанные губы.
Танец бешеной тоски.
Лазеры ночного клуба
рвут реальность на куски.

Сладко липнут поцелуи
К окровавленным губам.
Толстощекие холуи.
Мостовая. Грязь. Туман.

Улица. Фонарь. Аптека.
Звезды страшно далеки.
Кровью налитые веки.
Переулки. Тупики.

Утро. Зеркало и бритва.
Ужас в загнанных глазах.
Бесполезная молитва
Затерялась в облаках.

Расписание на стенке:
День. Работа. Перерыв.
Два удара под коленки.
В сердце бомба.
Таймер.
Взрыв...
«Бомба в сердце»

Сергей Главацкий

На пересеченьи Тиамат и Фаэтона
Время – не песок, а огненная лава.
Можешь не бояться Неба, если ты бездонна.
Мы боимся глуби, Леты, переправы…
Вздыбилась в ежовых рукавицах золотая
Пасека Селены, понимая, кто ты.
Не спеши Туда, ведь всё равно ты опоздаешь.
Мы спешим, поскольку мы уже давно там.
Переплёт лесов и нот грозы шипит вампирьи
У Межгорода в берлоге камертоном.
Снова между прошлым и грядущим – перемирье.
Снова мы в преддверии Армагеддона.
«Межгород»

Юрий Глазов

...Но свет зажегся только в начале восьмого, когда уже пора было расходиться. Рабочий день оказался абсолютно бесполезным, и это очень расстроило Адифилярова, который, как и всякий человек с подобной фамилией и подобной внешностью, был скрытым трудоголиком. Он аккуратненько прибрал свой рабочий стол, порядком на котором всегда очень гордился, и, надев пальто и шляпу, уже собирался направиться к выходу, когда его каркающим звуком окликнул вдруг Корсаков и предложил посидеть где-нибудь за кружечкой-другой пива. Он предлагал это каждый вечер, и каждый вечер Адифиляров, хватаясь за голову, чтобы доказать, что она болит, отказывался. Корсаков цыкал и уходил. Адифиляров шел за ним, прислушиваясь, как бы не назвали его пугающим словом. На улице они весьма любезно прощались, пожимая на прощание руки.

Шел снег, и шел Адифиляров. Он спешил изо всех сил домой, чтобы обязательно выпить несколько чашек горячего чая, поужинать, посмотреть какую-нибудь ерунду по телевизору и лечь все-таки спать. Каждый день он носился переулками между Пушкинской и Маяковской – с работы и на работу, а в выходные почти всегда сидел дома. Других радостей в его жизни, кажется, не было. Адифиляров казался себе вполне счастливым, хотя он никогда и не спрашивал себя прямо, счастлив он или нет.

Утром, ровно в шесть, Адифилярову принесли повестку и попросили расписаться. Эта мелочь стала судьбоносным событием в его жизни...


«Болдоёд»

Вадим Глухов

...Как я делался актёром, рассказывать долго. Да неважно теперь это – мы ж о семейной жизни рассказ ведём, о любви этой, ради которой и волынка вся. Короче, понравилось мне на сцене. Все вежливые, о настроении спрашивают. И роль – тьфу, одна реплика: «Я без ума от тебя!». Действие происходит в Калифорнии, в шикарном отеле. Богачка ложится с одним американским мужиком в постель и занимается там с ним любовью. Их, понятное дело, засекает муж – стрельба, вопли, труп, расследование. Так вот, тем мужиком американским я и был. Всего спектакля я не уяснил, Аркадий Борисович каждый раз подбадривал:

– Николай, больше страсти! Больше! Жги!

Я рубаху долой, штаны долой, трусы долой – бух в постель – «Я без ума от тебя!». И так каждый вечер. Я постепенно здорово насобачился раздеваться, как в армии, в считанные секунды. Только моя богачка протянет: «Рафаэль», – я бряк и уже на месте. На прогоне спектакля Аркадий Борисович, наконец, отметил:

– Да, темпераментно ведёт свою роль Николай Степанович, молодец.

Перед восьмым марта Аркадий Борисович объявил:

– Всё, братцы-кролики, в праздник – премьера! Удачи нам!

Дома я Маше сказал:

– Приглашаю, жена, на наш спектакль. Пьеса французская, действие развивается динамично. Я почти главную роль играю.

Она мне:

– Ой, чего-то я боюсь, Коля…

А я:

– Дурашка, это ж не зубной кабинет, чего бояться, там люди удовольствие и развитие получают...


«Убийство великого артиста»

Яша Гнедич

...О. – Я вам уже говорил, что моя мать была певицей? Да, она пела как ангел. Она была чудесной внешности, яркой, но не демонической, очень светлой. Большие карие глаза, волосы льняного цвета, мягко спускающие волнами на маленькие округлые плечи. Среднего роста, тонкий стан, она была при этом очень активной и сильной. В ней чувствовалась энергия такого размаха, которого хватало не только на нас с отцом, но и на всех её поклонников. Поклонников у неё было много, но кто они были? Завсегдатаи местного бара среднего уровня, где пятничными и субботними вечерами играла живая музыка. Да, там пела моя мама, нежная, тонкая, но невероятно сильная. Зачем ей это было нужно? Прошло много времени, прежде чем я понял, что это ещё одна форма её существования. Не петь она не могла, а такого рода заведение давало возможность ей выступать два раза в неделю, завидная частота для любой певицы. Мы ходили слушать её с отцом и видели её совсем другой, нежели она была с нами. Она разжигалась, заводилась, её голос вытворял невероятные трюки: ноты то скачками прыгали по звукам какого-нибудь уменьшенного или увеличенного аккорда не в порядке их расположения, а через одну, две, три, то стекали глиссандными каплями по прозрачному стеклу доминантовых пластов рояля, то начиналась безудержная бесконечная импровизация, где она задерживалась на высоких неаккордовых нотах и перебирала всевозможные ладовые и не ладовые тона, как перламутровые бусины рассыпанного жемчужного ожерелья. Она была настолько живой, подвижной (хотя при этом стояла на месте), что, казалось, несётся по встречной полосе трассы панамериканского шоссе. Она разгоралась и освещала так нас весь вечер и всю ночь до закрытия. Мы с отцом слушали её, тихо попивая коктейли, сидя в углу за красным круглым столиком. Я не мог понять, почему мама так меняется на сцене. Я не мог поверить, что она может быть с нами неестественной, не хотел верить, что то, какая она здесь, это её естественное состояние. Однажды мама сказала: «В наше время музыка – самый доступный и легальный способ изменить людей». Вечер она начинала песней «It's A Good Day», далее шли наши любимые с отцом «I Don't Know Enough About You», «It Don't Mean a thing». Заканчивалась ночь «Why Don't You Do Right?». Всегда на сцене, кроме матери, были другие музыканты: кларнетист, пианист, контрабасист, ударник, иногда саксофон. Они импровизировали и свободно подхватывали соло моей матери. Но моё внимание было приковано только к Ней, потому что ничего более светлого и загадочного в моей жизни больше не было...


«Интервью с орнитологом»

Борис Голембо

Расходятся люди в расчетах//
Расчеты расходятся с опытом//
Опыт разнит и печалит//
Люди расходятся//
«Небритые стихи»

Олег Голиков

...Привычные приёмы раскрутки сюжетов, описания внешности и внутреннего мира персонажей, которые уже давно не могут заинтересовать современного читателя из-за множества причин – повторяемости, предсказуемости финала, стереотипности главных героев и мотивации их поведения – отмирают и скоро станут просто невостребованными на сужающемся потребительском рынке беллетристики. Читатель сегодня не хочет знать, кто кого любит или не любит, убьёт или подставит – эти тривиальные схемы принесла с собой быстротечная постперестроечная волна, которая, играя мелкими пузырьками детективчиков и женских романчиков, вот-вот растворится в песке времени. А вот затем…

Затем, несомненно, наступит странная суровая эра литературно-вкусового чистилища. Наступит время психоделических путешествий по страницам новых романов неких интернет-вирусов, озабоченных синтезом материальных благ из потовых желёз волнующихся сетевых геймеров. Причём, эти компьютерные игроки будут временами превращаться в соседских любовниц для того, чтобы соблазнять, при полном отсутствии физиологического инструмента соблазнения, главного нефтяника страны, который, в свою очередь, является транссексуалом-брамином. Весь этот брульон будет щедро сдобрен специализированными терминами и неологизмами. Подобный поток информации из различных областей науки и религиозной философии, начиная от эпидемии буддизма на Рублёвке и заканчивая приготовлением ЛСД в домашних условиях, пережёванный и переваренный для всеобщего понимания, писатель нового времени должен будет мастерски сгущать до удобоваримого книжного концентрата. И всё это, рано или поздно, прозвучит финальным аккордом для того явления, которое мы привыкли именовать «развлекательной литературой»...


«Пелевин и Пустота»

Геннадий Головатый

Поэты бывают разными:
трудягами и бездельниками,
здоровыми и израненными,
семейными и бездетными.
Бывают шутами базарными
и главами кабинетов…
Не могут лишь быть бездарными:
бездарные – не поэты.
«О стихах»

Сергей Головинов

Ну вот опять –
излом!
И жарким лбом
в бетон
Ну что ж, надрыв,
провал?!
В бессилии ввысь,
крик…
Труба коридора –
пустота.
Снова тупик,
снова стена!
Гулкое эхо –
внутри…
Чисто – черно
– Смотри! -
Закрыла Солнце
чужая спина.
Мир разделила
надвое черта...
Снаружи свет,
и вам тепло.
Здесь лед,
У меня темно…
Опустошение –
все раздал.
Было по край –
я плескал.
Имел – не ценил,
дарил.
Душою как мог –
сорил!
Пусто теперь –
легко.
Только внутри –
не то.
Дайте ж глоток –
огня.
Верните исток –
меня!
Но вокруг –
простор.
Ну, а кругом –
Зима!
Ни к чему
разговор:
"Чья в том
вина…"
«Излом»

Мария Головнина

...Я слышала, о чем говорили Костя с Мариной в подъезде после школы. Я даже не испытывала обычной тревоги за Марину. Просто какое-то отчаянье захватило меня и больше уже не отпускало. Я пыталась внушить Маринке, что б она не открывала дверь. Я пыталась убить Костю. Я вдруг подумала, что моей ненависти хватит на это. Я пыталась стать видимой, чтобы напугать их. Тщетно. Все происходило точно по сценарию. Время будто замедлилось. Когда стало понятно, что ничего не избежать, я рванулась к Маринке и с силой потянула ее на себя. Она на удивление легко поддалась и ее душа выскользнула из тела и поднялась. Я вспомнила весь мат и все проклятья, которые когда-либо слышала, но они все насиловали и насиловали ее по очереди, пока один из них не сказал:

– Слышь, пацы, а она вроде и не шевелится даже. Как бы не сдохла.

– Ей, наверно, нравится, – хихикнул второй.

– Ты это… пошли отсюда короче.

Они быстро оделись и ушли. Когда я влетела в комнату, Марина уже вернулась в себя. Немного полежала, осторожно поднялась, натянула халат. По ноге катилась тонкая струйка крови. Она посмотрела на нее как-то странно, безучастно, и вышла в коридор. Я испугалась за ее рассудок. Глаза были абсолютно стеклянными. И ни одной слезинки. Это самое страшное.

Я увидела свое отражение. Из серого оно медленно превращалось в угольно-черное. Не было видно больше ни завитков, ни знаков. Черная глубокая капля ненависти.

Пока я разглядывала себя, Марина достала из-под ванны моток бельевой веревки. Старательно закрепила ее на турнике в проеме двери, немного помедлив, соображая, завязала петлю. Принесла из кухни табурет и, чуть покачиваясь, взобралась на него...


«Время песка»

Евгений Гольцов

...В те краткие часы, когда Аарон позволял себе впадать в состояние чуткого, нервного полусна, на него наваливались воспоминания и приходили самые страшные мысли для агента, исполняющего свою миссию – сомнения. С того времени, как он помнил себя, в нём воспитывали основное качество – незаметность. Тень, не человек – это инструмент, название которого до поры знают только его создатели. Маскировка и внезапность живого оружия – качества, ковавшиеся годами.

Аарон вспомнил мальчишеские игры, в которые их заставляли играть в Организации.

Берег северной реки, покрытый камешками, сухими ветками и валежником, вынесенным разливом. Их, десятерых мальчиков, привезли на грязном автобусе, с окнами, наспех заколоченными старыми досками. В то время никто из них не знал про миссию, устройство мира и Центральные планеты. Знали только четверо суровых, молчаливых наставников, необъятного, как тогда казалось, размера: их мускулистые руки под камуфляжной формой были заметно толще мальчишеских ног. Игра называлась «жмурки», но это были не те жмурки, в которые играют дети, никогда не узнающие цели и смысла своей жизни.

Всем игрокам раздали по девятимиллиметровому самозарядному пистолету Макарова: один из наставников кратко, не повторяя, проинструктировал, как нужно пользоваться оружием. Зарядка, снятие с предохранителя, несколько быстрых показательных выстрелов. Аарон, вернее, тот мальчик, который им станет через несколько лет, заметил тогда, как в весеннем воздухе повисла тревога: наставники были подчёркнуто равнодушны, мальчики нервничали, вертелись и переминались с ноги на ногу, держа в руках пистолеты. Правильное положение рук, тренировочные выстрелы, оплеухи непонятливым.

Два других наставника огородили довольно обширную площадь берега, примерно сорок на двадцать метров, вкопав колышки и натянув между ними бельевую верёвку.

­– Слушаем правила, – объявил инструктор холодным, равнодушным тоном, – сдаём пистолеты, тянем жребий, кто вытягивает, получает оружие и становится водящим. Ему завязывают глаза, все остальные расходятся. Итак, задача водящего – искать остальных и стрелять на звук. Задача остальных – перемещаться и не шуметь. Как только водящий расстреливает магазин, другой, по жребию, становится водящим. Нападать, прикасаться, толкать водящего запрещено и жестоко наказывается. Внимание! Игра ведётся до жертвы, то есть летального исхода одного из вас...


«Роуд-муви»

Людмила Гонтарева

Некто сотни тому назад лет,
может быть даже забавы ради,
в крючковатые знаки вложил секрет
сохранности информации. И в тетради,
подобно бьющемуся ученику над
классической головоломкой,
подробно хочу описать листву, сад,
напряжённую тишину. Но неловкий
взгляд мой и престранный почерк
сливаются лишь в гортанный вздох и
пульсирующую пространность точек:
чувства порою столь глубоки,
до краёв наполняют материальное тело –
не дано им под власть угодить руки,
что ваяет правила, слаженные умело
мудрою простотой. Потому тяжки,
не поняты и не записаны строки
бездонной боли, сокровенной тоски
от одиночества. Вышли все сроки
отпущенные на созданье грехов. Только
бередит, не даёт уснуть, гложет,
белизна нелинованного блокнота.
Но она порой, что отрадно, схожа
с молчанием снега во время полёта.
«Я была три тысячи лет вперёд»

Арсений Гончаров

Позвонок я твой костный выбитый,
Из стержней составленных косточек
Этажей квадратных змеи ломанной,
Красотою металла держи меня…

Я твой лоскут взлетевший вырванный
Чистой птицей из проруби окровавленной,
Детскую плоть выплеснул в слезы матери,
Разорвав жилы белые фортепьянные…

Прародитель огромных рук сцепленных
И улыбкой и векой чуть приоткрытою,
Тяжесть мира родственная намокшая
Ты зарытый мой буйный, солнечный…
«Кромешная вьюга»

Юрий Горбачёв

...Наконец приехали, спешились и еще с километр торили проселок вослед егерям, точно автоматы вышагивающим впереди. Кругом тянулись присыпанные снегом озими, прозрачные островки берез с четкими сейчас окатышами птичьих гнезд, потом пошли кочковатые осинники, за которыми стеной поднимался лес. Остановились, запарившись, уже в его глубине, на пересечении двух просек, сгрудились вокруг егерей.

– Вы в зоне охоты, – ткнул Киллер в окаймленный просеками массив. – Разговоры, курение, оправка, прием горячительных напитков исключаются. – Помолчал… и пошел отстукивать отрывистым слышным шепотом: – Обкладываем этот квартал. Мы втроем гоним оттуда, – короткий взмах влево. – Цепь – вдоль этой просеки, – взмах вперед. – Охота только на копытных. Конкретно – на-ка-ба-нов. Стрелять лосей, зайцев, лис категорически за-пре-щается! – Кто-то кашлянул, Киллер осуждающе на него посмотрел, и мы посмотрели тоже. – И главное: стрельба по неясно видимой цели – преступление! Всем ясно? – он взглянул в мою сторону и я машинально кивнул. – Кто пойдет в загон третьим? – Он опять посмотрел на меня. – Может, вы? Билета охотничьего у вас нет, стрелять не положено.

– Заблудится, – сказал кто-то. – Наищемся потом.

– Исключено – поставим посредине.

Подошел мой приятель:

– А что, старик?.. Соглашайся. Для первого раза полезно.

Я пожал плечами:

– Если доверяете…

Мне протянули компас:

– Возьмите. С ним надежнее...


«Стрельба по неясно видимой цели»

Мария Горбачёва

…Мир по-весеннему мил и порочен.
Бродят привычные страсти в крови.
Мартовский кот агитирует ночью
Мартовских кошек за секс без любви.
Настежь окно, встрепенусь, словно птица –
Что-то знакомое в их голосах…
В доме напротив сегодня не спится
Лысому дядьке в семейных трусах.
Вот он – призыв неуёмного марта!
Вот он – страстей позабытых накал!
Дядька, наверное, тоже когда-то,
Хвостик задравши, по крышам скакал.
Помнится, в юности… помнится, в детстве…
Эх, позабылось, не вспомнить никак.
Мартовский кот, заходи по-соседски
В гости ко мне на стакан молока!..
«Всесезонье»

Алексей Горбов

…Я шел по улице домой. Мелко моросил дождь, непонятно откуда… не было ни неба, ни туч. Люблю дождь. Люди все также бежали, обгоняя меня, только сейчас все достали зонты. Как хорошо на улице, прохладно и сыро. Легко дышится.

Я начал вспоминать все, что говорил мне психотерапевт. Почему-то от этого стало как-то скверно на душе. Я нащупал в кармане пачку сигарет и машинально закурил. Вдруг, закашлял, стало еще сквернее. Во рту появился неприятный привкус. Я смял целую пачку и выбросил. Зачем нужна эта гадость? Наверно за тем же, зачем и медицина? Дополняют друг друга.

Вверху, под бездной появилась радуга. Боже, как она красива! А ведь это всего лишь солнечный свет! Самый обычный свет, и он может быть таким разным! Красиво, когда все цвета вместе и гармонируют. На душе стало светло. Интересно, ведь я даже не знаю, кем работаю, и еще вдобавок ненормальный, но на душе светло и хорошо. Чего же мне еще надо? Зачем говорят, что что-то еще надо? Неужели, мало того, что просто есть жизнь? А, ну да, нужны еще деньги. Я утвердился, что не пойду на работу больше ни под каким предлогом. Чем мне тогда зарабатывать? Хотя, я когда-то хорошо рисовал! Кажется, у меня дома еще недорисованная картина где-то. Может стать художником? Нужно как-то зарабатывать, среди людей без денег не прожить.

Я жил на самом верхнем этаже, под самым… Зашел в лифт и увидел, что этажей двадцать пять. Вроде бы раньше было двадцать четыре? Все равно, я живу на самом верхнем этаже, под самым…


«Под небом, которого нет»

Владимир Горбунов

...Мужик с печаткой набрасывает шубу физичке на плечи. Закутывает её, точно ребёнка. Мех мягко струится до самой земли. Я думаю, училки, подглядывавшие в окно, просто умирают от зависти.

Мужик делает шаг назад и, склонив голову набок, довольно ухмыляется. Из жестяной коробочки он достает сигареллу, коричневую, в костяном мундштучке, и нюхает её. Телохранитель подносит зажигалку. Мужик выпускает струйку дыма и кивает физичке на открытую дверь «Нью-Йоркера». Но она расправляет крыльями руки, и шуба, цвета виски, шелковисто-игривая, падает на мокрый асфальт. Мужик на секунду застывает и затем наотмашь бьёт физичку по лицу...

Наваливается разбухшее от влаги небо. Первые капли бомбочками плюхаются на ржавый подоконник.

Физичка, нелепо поджав под себя ногу, сидит на сыром асфальте. Подол платья высоко задрался. Из прорванного чулка вылезла ободранная коленка. Она смотрит вслед уплывающему «Нью-Йоркеру» и обтирает кровь с разбитых губ. Потом суёт руку в отвислый карман кофты. Достаёт блестящую фляжку и подносит её к губам...


«И шуба норковая в пол»

Родион Горицков

...То, чем мы занимаемся, это не политика и не идеология. Здесь всё намного проще с этической точки зрения, но тяжелее со стороны реализации. Если представить, что вся молодёжная тусовка, это некое подобие речки, то большинство спокойно и размеренно плывёт по течению – они со временем попадают в океан скучной и серьёзной взрослой жизни. С такими всё понятно, они легко поддаются убеждению и рекламе, хотя некоторые так о себе и не думают. Но, в любом случае, говорить об этом не слишком интересно.

С другой стороны, всегда есть кто-то, для кого движение по течению – это противоестественно. Такие ребята отчаянно пытаются бороться с общим направлением. Многие тонут, не справившись с общим движением, иные просто сдаются и продолжают путь вместе со всеми. Этим всегда кажется, что они-то знают правду, их-то точно не обманут. Но, как ты сам понимаешь, это всё тоже не от сильного ума.

Ты думаешь, что не подходишь к этим двум группам? Да, есть и такие. Они ещё не смогли определиться, куда им двигаться, и потому стоят на маленьком островке посередине реки, наблюдая за всем этим копошением, думая, что им предпринять и как быть дальше. Со своего спокойного и безопасного места видно, как бесполезны все попытки плыть против течения, равно как и очевидна ничтожность движения в общем потоке. В конце концов, чаще всего сомневающиеся ныряют в реку ко всем остальным, очень редкие выдерживают созерцательное одиночество и совсем уж немногие сохраняют трезвый ум в таких условиях.

А теперь самое захватывающее – кто же мы и чем мы во всём этом безобразии занимаемся. А на самом деле, всё очень просто – мы люди, которые выбирают направление течения. Вся современная молодёжная культура и контркультура так или иначе находится под нашим скромным влиянием. В один миг то, что ещё вчера было модным и общепринятым, переходит в маргинальное и, напротив, маргинальное переходит в, как говорит молодёжь, мейнстрим – не само по себе, конечно, а в соответствии с нуждами общества и государства.

Вот так вот, вкратце, мы и существуем. Точнее, вы все существуете...


«Нерешительность»

Борис Горн

…В коридоре Ивану Ивановичу бесцеремонно загородила дорогу школьница, которую он отправил домой из запущенного сада. Ростом ученица оказалась не намного ниже Ивана Ивановича.

– Давайте, Вы ничего не будете никому говорить! Вы меня там не видели!

Бедный Иван Иванович! Он не хотел вспоминать об этом эпизоде, но проблема сама явилась к нему в образе, как ему сначала показалось, напуганного ребёнка.

Как оказалось, ребёнка зовут Оля.

– Значит, я должен лгать твоим родителям? – вздохнул Иван Иванович, входя в роль воспитателя. – И классному руководителю?

– А Вас никто не просит врать! – горячо выдохнула Оля, – можно просто не говорить об этом, вот и всё! С родителями я не живу, я живу у деда. Он старый, глухой и может расстроиться, – в голосе девочки зазвучали игривые нотки, – дед может меня избить! – добавила Оля усмехаясь.

Девчушка не отрывала взгляда хитрых, щедро накрашенных глаз от Ивана Ивановича. Заметив насмешку, он насторожился, – а ведь эта девочка уверена в своей силе! И наверняка я не первый, кому она зубы заговаривает! В чём же дело?

– А я тогда не скажу, что Вы в старом саду водку пьёте! – растягивая гласные, с лукавой улыбкой произнесла Оля, добивая противника. – А тот второй, это ваш приятель? Он тоже учитель?

– Нет, он – поэт! – в замешательстве выдохнул Иван Иванович…


««Индок» охотится за пауками»

Александр Горнов

Великолепны шмель, комар и мушка,
Пленённые в прозрачном янтаре.
И, как живые, смотрят благодушно
На мир, застывший вечно в сентябре!

Комар, чудак, расправил крылья браво.
В полёт, однако, вырваться не смог.
А шмель головку повернул направо.
Но где нектаром дышащий цветок?..

Игра природы и жестокость – в паре.
Подумал: это сущий был кошмар –
Безумно страшно умирали твари
В смоле, похожей лживо на нектар.

Планида милосердия не знает.
Поистине сурова круговерть:
Святую красоту всегда рождает
Лишь дьявольски мучительная смерть.
«Да, пьяный я...»

Алёна Горных

Этот мир,
полный огней.
И кино, в которое некуда пойти.
Я сегодня вышла из дому
просто от тоски.
Этот мир,
где все покупают близким подарки.
А мне есть кому купить,
но некому дарить.
Поэтому я всегда испытываю
чувство неловкости,
выбирая в магазине подарки.
А тебе я стучала в монитор –
отзовись!!!!!!!
Но нет.
Я даже произносила
бессвязные языческие молитвы,
чтобы ты меня услышал.
Но ответа нет.
Даже если ты плачешь вместе со мной –
ответа нет.
«Words»

Зоя Горская

У многих из нас в памяти прошлых лет сохранились дорогие сердцу отметины. Они не являют собой масштабы крупного события, но по значимости индивидуально для каждого человека представляют нечто большее. Хранятся визуально либо на слуху, и мы тащим их по жизни, иногда, в суете – забываем, а вспомнив – радуемся как первой встрече.

Не помню, откуда и как долго на моей памяти хранятся эдакие характерные уличные персонажи. Обычно с восходом солнца появлялись они во дворах, площадях, переулках. Громкими голосами врывались в жизнь спящего города, оповещая, что наступило утро – новый день.

– Точу ножи, ножницы! – кричал точильщик в длинном чёрном фартуке и нарукавниках, скинув с плеча тяжеленное точило.

– Молоко, молоко! – понеслось по переулкам оторвавшееся «а-о-о». Конечно же, это напев молочницы. Вся в белом, натуральный сметанный пудинг, только розовощёкое чело сверкало глазками из-под панамы.

– Хозявы, крысы, мыши! – оглашал округу представитель горсаннадзора таким громовым голосом, что с ним невозможно было не согласиться.

И только один человек молча ехал на телеге, которая всё за него говорила сама...


«Радуга детства»

Алексей Горшенин

...А дома ждал ещё один удар. Пока он отсутствовал, собачники сделали облаву. Белый сумел ускользнуть, а вот брюхатой, готовившейся снова стать матерью Дамке уйти не удалось. Спрятавшийся в кустах Белый видел, как собачники забросили взвизгнувшую Дамку в железный фургон, из которого доносился разноголосый лай, но помочь ничем не мог. Лишь облаял для очистки совести отъехавшую машину.

Хромой затосковал. К Дамке он крепко привязался. Он любил её.

Целыми днями Хромой неприкаянно слонялся по замусоренной стройплощадке, опустив голову, и ловил запах Дамки. Он находил его отголоски то тут, то там – везде, где бегали они когда-то вдвоём или лежали, отдыхая, прижавшись боками. Но сильнее всего Дамкой пахло на том месте, где стоял фургон собачников. Хромой надолго застывал здесь в отрешённой неподвижности.

А иногда ночами от дома-новостройки доносился тоскливый вой, от которого у тех, кто слышал его, нехорошо ныло под ложечкой и до утра пропадал сон.

Белый сочувствовал товарищу. Он кое-что повидал в жизни, которая никогда сладкой у него не была, и считал, что лучше всего в таких случаях – уйти подальше от знакомых мест и запахов.

Хромой соглашался с ним, но уйти никак не решался. И не только память о Дамке держала его здесь. Было что-то ещё, более сильное, важное и прочное, более глубинное, принадлежавшее не одному ему, а, как он подспудно ощущал, – длинной цепи поколений его сородичей, чья жизнь, подобно его собственной, зародилась и прошла на этих исчезнувших деревянных улочках между берёзовой рощей и речушкой, от которых остался только неистребимый горьковатый запах полыни...


«Горький запах полыни»

Сергей Горшков

...Я сидел за кухонным столом, пил крепкий чай и смотрел на свое отражение в маленьком зеркале в оправе из слоновой кости. Почему-то казалось, что это поможет мне наладить диалог с самим собой, чтобы расставить все вчерашние события по местам и объяснить родителям, которые должны вернуться с работы, что же вчера со мной произошло. Все мысли про баллон, сопли и клубные трусы, валявшиеся теперь где-то под кроватью, я старался прогнать из головы. «Мои родители – интеллигентные люди: мама – учительница в младших классах, папа – программист, что они подумают, если я расскажу всю правду? Да я сам теперь не знаю, было ли это на самом деле или нет!!! Может мне это приснилось? Как я хочу, чтобы это был лишь сон, глупый сон», – подумал я, смотрясь в зеркало. Но отражение усмехнулось и заставило вспомнить про соседа с баллоном, про сопли, про деда Пыль, про незнакомую мне науку когологию, профессором которой он вчера представлялся, и ещё про кучу разных нелепостей, наслаивающихся одна на другую и не позволяющих мне найти хоть какое объяснение всему произошедшему. Объяснение могло быть только одно: я схожу с ума...


«Баллон»

Евгений Грачёв

Черновик души изорван в клочья,
Жить труднее с чистого листа.
Прогоню любовь из сердца прочь я,
Как синиц с пожухлого куста.
– Погуляем, погуляем,
Дров, по дури, наломаем,
Веселясь и веселя,
Друг сердечный, может зря?
Прогоню заботушку о ближних,
Чем когда-то полнилась душа,
Обниму девиц, грудастых-пышных,
Полбутылки в баре осуша.
– Погуляем, погуляем,
Дров, по дури, наломаем,
Веселясь и веселя,
Друг сердечный, может зря?
Прогоню, как птиц небесных, веру,
Надо жить, играя, напоказ,
Моему последует примеру
Грустный друг и кто-нибудь из вас.
Будто бы больной сижу всю ночь я,
Говоря себе в немой тиши:
«Черновик души изорван в клочья,
Впрочем, не моей пока души»…
«Предсказание»

Игорь Грек

С каждым разом все тяжелее возвращаться с задания. Люди становятся не такими непосредственными и близкими к матери-природе, какими я их помню еще 3-4 поколения назад.

Раньше смерть подопечного была естественным явлением, как опадающая по осени листва. Я закрывал им глаза и не видел в их стеклянном отражении ничего, кроме голубого неба, звезд или тающих облаков. Никогда прежде не было там ни вопроса, ни намека на узнавание.

Потом что-то начало меняться, а, закрывая глаза последнему старику, я чуть не обжегся. Он все знал, он понял, кто я такой, хотя я пробыл с ним всего несколько недель...


«Последнее задание»

Герберт Грёз

...Искать стёклышки в сухих иголках оказалось весьма занятным делом. То тут, то там вспыхивали под нежными лучами солнца красные, жёлтые и синие огоньки. Я увлёкся, словно мальчишка, упоённо расшвыривал замшелые коряги и рассматривал осколки. Мне попался кусок настоящего опалового цвета – большая редкость, как сказала Оля.

– Всё же, зачем ты позвала меня сюда? – спросил я, рассматривая большой зелёный осколок.

– Вот зачем, – сказала Оля и поднесла к глазу фиолетовую стекляшку. – Посмотри на мир через цветное стекло. Ты увидишь, что он до неузнаваемости изменился, что он совершенно не такой, каким ты привык его видеть. Когда ты смотришь на пасмурные тучи через жёлтый осколок, тебе кажется, что мир залит солнцем и радость переполняет его через край. Но глянь на то же самое через красное стекло – и ты увидишь черные стволы на кровавом фоне. Или через синее, и тоска и грусть наполнит твоё сердце. Но ведь мир не меняется от того, через какое стекло ты смотришь на него. И глаза твои тоже остаются прежними. Лишь тонкая грань между твоим хрусталиком и большим миром стала иной. А ты уже думаешь по-другому, чувствуешь по-другому, и тебе кажется, что так и есть всё на самом деле, но так ли это?

– К чему ты это говоришь?

– Да к тому, чёрт возьми, что мы, похоже, заблудились.

Я выронил сигарету из пальцев и едва не споткнулся о какой-то корень.

– То есть? Ты же здесь, вроде, следопыт?

– Много лет прошло, – пожала плечами Оля. – И я совершенно не помню, что это за место...


«Цветные стёклышки»

Амирам Григоров

Мне на палубе мало места,
И боюсь, что на берег спишут,
Где Милосская спит невеста,
За портьерой, в укромной нише.

Этот город учил бесплатно,
Как не ждать, считая минуты,
Что на солнце – тёмные пятна,
И в ночи – полумесяц гнутый.

За огнями на чёрной штанге
Обрывается твердь. Не с тем ли,
На гранитной грот-мачте ангел,
Чтоб найти мне другие земли.
«Пар у воды»

Алексей Григорьев

Застыла черная вода,
Диктует Цельсий неподвижность,
И, перепутав ниже с выше,
Коснулись пашни облака.

Играет мартовский гамбит
Гроссмейстер в небе сам с собою,
И скоро церковкой–турою
Ферзь колокольни будет бит. 

И все ходы, как ни ропщи,
В скрижалях выбиты лазурных,
И словно лишние фигуры,
Следят за партией грачи.
«Стеклянный остров»

Андрей Гринько

Падает лист осенний
Быстрее…
Ты – радуясь, ловишь;
Поймать пытаешься;
Или мои
Руки взяв,
Щекою прильнув,
Глаза закрываешь.
Завтра – проснешься –
Слово мне скажешь;
Быстрее мгновенья
Мы, радуясь, смотрим.
Я это
В минуту впишу.

«Качели»

Галина Гришина


Елена Громова

Запомнить все – сентябрьский шиповник,
Забытой лодки сиротливый скрип,
Хмельные травы… Навсегда запомнить
Затерянный в столетьях Казантип,

Гекзаметры торжественного гимна,
Звучащие бессчетные века,
Азов в сияньи солнечного нимба,
В оправе золотистого песка.

Запомнить – и покинуть этот берег!
И, может, – разлучиться навсегда…
Лишь улыбнется, в худшее не веря,
Слегка голубоватая вода.

Сослав меня с блистательной Тавриды,
Не радуйся, тюремщица-судьба!
Ведь предосенний берег Меотиды
Я все же отыграла у тебя!

Я здесь – всего лишь призрачная гостья…
Не для меня волшебные края.
Но мы, судьба, еще сыграем в кости,
И, может статься, – выиграю я!

И может, обрету святое право –
Прильнуть к земле, что сердцу дорога.
И упаду в желтеющие травы,
И поцелую эти берега…
«Неделя на Казантипе»

Дэн Гросс

Американец Брет Истон Эллис родился в 1964 г., но для широкого читающего мира предстал только после 1991 г. как писатель постмодернизма и трансгрессии. Большинству читателей и критиков Эллис виделся инсайдером в развращённом мире современной культуры успешных людей и знаменитостей, пустая жизнь которых и становится главным объектом писательской сатиры. Но действительно ли шизофренические порно-сплэттеры помогают лучше понять американское высшее общество? Тогда, возможно, его книги – о культе секса и насилия, удивительным образом взращённого на почве консервативного десятилетия? Но это, скорее, средства для Эллиса – кисточки и краски для рисования, но отнюдь не пейзажа Уолл-стрит; скорее, своего же портрета – состояния сознания и души (в одном из своих последних романов он даже, кажется, признал это).

Если все эти книги о нём самом, то какого же себя он нам пытается показать? Писателя? Светскую звезду? Наркомана и алкоголика? Жертву жестокого обращения родителей? Такой насыщенный микс уже сам по себе объясняет отчаянность эллисовского мировосприятия. Но это только с нашей точки зрения.

Взгляд от первого лица представит Эллиса как постоянно меняющую цвет и агрегатное состояние субстанцию. Есть Эллис – завсегдатай светского общества, есть Эллис – астральное тело джанки-универсума, есть Эллис – странный герой романа, а где-то спрятался и настоящий Эллис, которого становится не так просто вычислить.

Уловить взглядом отблеск реальной личности Эллиса – вот главная задача его романов, которая каждый раз утопает в жиже психоза и раскалывается на маленькие осколки ненастоящих миров. Как максимально погружённая в современную культуру личность, он призывает посмотреть на него и задаться вопросом: «действительно ли я хочу стать частью этого?»

Нарративы Эллиса становятся историями болезни – острой шизофрении с конфликтом сущностей и постепенным отрывом от действительности. Рассмотрим её на примере трёх эллисовских романов – «Американского психопата», «Гламорамы» и «Лунного парка»...


«Многоуровневая реальность Б. И. Эллиса»

Александр Грошев

Кому, как не мне говорить об этом,
Проскакавшему тысячу миль верхом,
Каково это быть на земле поэтом,
И коня содержать с перебитым крылом.

Каково это падать с небес на землю,
Содрогаясь от боли учиться летать,
И во сне расправляя больные крылья
Бить руками в железо, трясти кровать.

Каково это ждать по утрам приговора,
И дежурным врачам посвящать стихи,
Чтобы там, за порогом, притихшая свора,
Не порвала при выписке на куски.

И кому, как не мне говорить об этом,
Прикормившему ангела в суете,
Каково умирать на земле поэтом,
Продолжая картошку варить на плите.

Каково это, слово заставить биться,
Как попавшую птицу в свои силки,
Каково это в свет перестать молиться,
И как трогают пальцы чужой руки

Мне привычные инструменты,
Только вот, толи мастер пьян,
Толи вышли мои моменты,
Перевыполнив жизни план.
«Литературный резерв»

Юрий Губский

Американский писатель Эрнест Миллер Хемингуэй сегодня немоден в моей Украине. Узкий слой советской интеллигенции, составлявший ядерную основу рассеянных по огромной стране фанов Папы Хема, выметен ветрами новейшей истории. Кто-то выехал на Запад – и там донашивает потрёпанное рубище советского диссидентства, которое уже давно никому не интересно, а оставшиеся – постепенно сходят с жизненной сцены волею неумолимых биологических законов.

Ну а для нового поколения – иные времена, иные песни. Красивый бородач с портрета – в свитере грубой вязки, с мужественным лицом и глазами, полными всемирной скорби – не волнует кровь сегодняшних юных леди, лучшие друзья которых бриллианты и крутошеие парни в дорогих внедорожниках.

И поэтому я был приятно удивлён, увидев в модерновом книжном магазине (конечно же, внутри огромного “Дримтауна” – киевского Города мечты, где на Ваш вкус и по очень высокой цене есть – всё!..) новейшую биографию Эрнеста Хемингуэя старой доброй ЖЗЛ-серии, авторства загадочного российского литератора Максима Чертанова...


«Любовь и Cмерть Эрнеста Хемингуэя»

Юрий Гундарев

Солнечный‚ райский оттенок: ра-дость.
Я просто так‚ первобытно и беспричинно
с воистину волчьим аппетитом Сократа
мир поглощаю: мчащиеся машины‚
запаздывающую маршрутку даже‚
всех женщин старше набоковской героини‚
немое тысячеглазие многоэтажек‚
вытянувшихся мостов синие линии‚
графику неба‚ разрисованного ветками‚
воспитательницу‚ переходящую дорогу
с флажками и розовощёкими детками‚ –
радуюсь истово‚ слава Господу Богу!
Я – профессор‚ преуспевающий‚ бодрый‚
превративший цветочницу в прекрасную
леди‚
с упрямым постоянством влюбляюсь
в Одри‚
загоняя себя добровольно в сети.
Чувство преодоления мировой стихии
распирает до апофеоза малеровских
симфоний‚
хочется бежать под дождём‚
читать стихи и
не бояться ни смерти‚ ни грома‚ ни молний.
Хочется свершить геронтологический
переворот:
любить до самой глубокой старости.
Стало быть‚ не оборачиваясь‚ только вперёд –
к радости.
«Пятистрофие»

Константин Гуревич

Холмов зелёные ступени
Перепоясала река,
Играет свет со светотенью –
Нет, проплывают облака.
Песок желтей на мелководье,
Вода прозрачна, холодна,
И незаметно день приходит,
И достают лучи до дна.
Вдали, где дымка из тумана,
Доносит рокот водопад –
Всё неизменно, постоянно,
Как миллионы лет назад.
Вот, в изумрудных переливах
Лес руки к небу распростёр,
Текут часы неторопливо,
И затихает разговор:
Возможно, времени основа
Приоткрывается как раз –
И полузвук, и полуслово
Излишни, кажется, сейчас.
«Осенняя рапсодия»

Лев Гуревич

...В самом начале зимы Лев возвращался после уроков, которые он давал дочери купца Овсянникова – гимназистке 5-го класса, математические способности которой находились, прямо скажем, в «первобытном» состоянии, но приносили до десяти рублей в месяц, что было весьма не лишним. Первый выпавший снег и луна, изредка появлявшаяся из-за тучек, позволяли не запутаться в переулочках этой весьма отдалённой тульской слободы.

Внезапно на перекрёстке, освещённым тускло горящим фонарём, он заметил около десятка человек. Они окружили лежащего на земле человека и били его ногами.

– Мы тебе покажем, жидовская морда, кто в городе хозяин! Сейчас мы тебя убьём, еврейский ублюдок!

Лев замедлил ход и, не доходя несколько шагов, крикнул,

– Немедленно прекратите, господа, это нечестно!

Толпа опешила и на мгновение прекратила избиение.

– Ну вот, теперь ещё и барин появился, наверное, студент, судя по фуражке!

– Вся беда от жидов, поляков и студентов! – выкрикнул высокий тощий мастеровой с мешком за плечами.

Неожиданно из толпы выбежала невысокая, но почти квадратная мощная фигура с какой-то дубиной в руках, и с криком: «Я тебе, бл…, покажу нечестно!» – бросилась на гимназиста. У Льва в памяти возникла картина прошлогодней охоты на кабана в Шевелёвской роще. Он с отцом, братом Модестом и прочими охотниками стояли «номерами» в ограждении, ожидая, когда загонщики выгонят на них зверя. Громадный кабан-секач появился неожиданно. Лев не успел опомниться, как вокруг загремели выстрелы. Несмотря на полученные ранения, зверь неумолимо продолжал двигаться вперёд, «номера» расступились, кабан скрылся в чаще, и только через четверть часа лайки обнаружили мёртвого зверя.

При виде бегущего на него громилы, Льва на мгновение охватил страх, и стремительно заколотилось сердце...


«Лимберх»
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу

Рассылка '"НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА" - литературно-художественный журнал'



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

13.02: Евгений Даниленко. Секретарша (роман)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


В данный момент ни на одно произведение не собрано средств.

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за август-сентябрь 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за июнь-июль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за май 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за март 2016 года

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2016 года  Номер журнала «Новая Литература» за январь 2016 года



 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2017 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Купить все номера 2015 г. по акции:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru
Реклама | Отзывы | Подписка
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!